Двенадцать ночей - Эндрю Зерчер

– Кэй. Кэй.

Я не Кэй… я не… я…

– Кэй. Очнись.

Кэй открыла глаза и увидела только дневной свет, от которого им стало больно. Она зажмурила их снова и почувствовала, что яростно мотнула от света головой.

– Пусть поспит, Вилли.

Фантастес. Вилли. Что я тут делаю?

– Она тяжкое испытание перенесла, – сказал старый фантазер.

Кэй опять подняла веки – заставила себя смотреть.

– Привет, как дела? – сказал Вилли. Он ободряюще улыбался, его лицо было очень близко. Под рукой Кэй почувствовала траву, но голова лежала на какой-то подушке, и вся она была по плечи укрыта одеялом.

Ты всегда рядом после того, как со мной что-то происходит.

– Ты нас напугала, – сказал Вилли. До Кэй дошло, что она лежит на земле, а Вилли лежит рядом и глядит ей в глаза.

Сколько я проспала? Сколько, сколько…

– Сколько?..

– Всю ночь. Примерно девять часов. Но ты не все время спала.

– Мягко говоря, – промолвил Фантастес. Кэй увидела, что он сидит в нескольких шагах за большим столом с каменной столешницей. Сидит и пристально, обеспокоенно на нее смотрит.

– Ты хоть что-нибудь помнишь о том, что было… раньше?

Эти слова Вилли, казалось, проделали дыру в мироздании, и Кэй в нее ухнула – миля за милей пустого воздуха. Тело вышло из-под контроля, дернулось, рука метнулась схватиться за руку Вилли – за что угодно, лишь бы была опора в этом мире, лишь бы лежать тут на траве, на солнце.

Помоги…

– Все хорошо, – сказал он мягко, успокаивающе. – Я понял, понял. Не надо так усиленно про это думать. Медленно впускай, постепенно.

Словно заглядывая за угол или приоткрывая глаз навстречу слепящему свету, Кэй понемножку, обрывочно позволяла себе припоминать вечернее: разговор с Вилли в беседке, свое внезапное решение поговорить с Онтосом, движение по траве к платформе, а потом – вот что странно, на сон похоже – чувство, что она видит или увидела множество всего разом, причем все это происходит не столько одно за другим, сколько одно вследствие другого. И посреди всего этого было яркое ощущение движения – движения внутрь себя: ее тело стало подобно цветку, распускающемуся не наружу, не к солнцу, а в толщу собственного стебля, как будто она сама была источником всего света, какой есть, и сама же была бутоном, раскрывающимся навстречу своей сердцевине. И там же сейчас, за этим самым углом, вращались, точно планеты в каком-то глупом бешеном танце, тогдашние впечатления – их было так много, что от попытки что-нибудь поймать, разглядеть мигом возникала усталость и головокружение, как возникает боль где-то глубоко между глаз, когда едешь в поезде и пытаешься прочесть название станции, мимо которой он пролетает на большой скорости.

– Ты помнишь хоть что-нибудь? – снова спросил Вилли.

С усилием Кэй села.

– Что случилось?

Вилли взгромоздился рядом с ней на корточки и, мягко положив сильную руку ей на плечо, стал бережно вминать в него успокоение.

– Ты заняла место чистого бытия, – сказал он. – Вот так. Просто, как не знаю что.

– Беспрецедентно, как не знаю что, – добавил Фантастес.

– Беспрецедентно, потому что Онтос никогда не разрешал никакому другому духу занять его место на возвышении, – сказал Вилли. – Если честно, мы не думали, что такое возможно. И не знали, во что это выльется. А ты… нам, прямо скажу, неведомо, кто ты такая есть.

Где-то в глубине живота Кэй ощутила гордость, которая странно переплелась с тошнотой.

– Ты три часа, ни больше ни меньше, двигалась на возвышении точно так же, как мог двигаться Онтос, – но при этом все было совершенно иначе. Когда там Онтос, всё и все вокруг перемещаются и ведут себя как обычно, как будто он просто зеркало. Но вчера вечером, когда там встала ты, каждый дух в саду, каждая причина – они, казалось, принялись смотреть внутрь себя. Никто не разговаривал, никто ни к кому не обращался. Выглядело так, словно все стали полностью поглощены собой.