Тайна горы, или Портрет кузнечика - Татьяна Шипошина

Весь следующий день мои родители и их друзья провели, разгуливая по поселку и валяясь на пляже. Я готов был завыть, но Верочка не отпустила меня с ними. У меня на руках появилась какая-то сыпь, вроде аллергии. Возможно, от какого-то из местных растений. Мама героически решила остаться со мной, но я стал прогонять ее к морю. Когда еще выберется!

Я провел полдня, рисуя букет полевых цветов, собранных Верочкой.

И который раз, сравнивая цветы со своим рисунком, думал о том, что от настоящих цветов до моего рисунка расстояние как до солнца. Или даже больше.

Вроде бы и получается, и краски не плывут, а не то!

Не то, и всё!

Кое-как завершив этюд, я свалился на кровать, не отмыв рук. Ох и красивые у меня руки!

На сыпи — пятна краски: синей, зеленой, желтой!

Нарисовать бы эти руки! Умения не хватит…

Пришлось сделать усилие и идти руки мыть. После чего я благополучно заснул, пока меня не разбудили на обед.

Вечером все снова собрались за столом. Шутили и смеялись, а Мигель вовсю ухаживал за Верочкой.

Благодаря стараниям докторши сыпь к вечеру почти прошла.

Правда, веранду изолятора посетил начальник лагеря и вежливо предупредил, что ночевать в изоляторе моим родителям и их друзьям больше не следует.

— Это может быть неправильно истолковано, — пояснил начальник. — Мы не имеем права сдавать лагерные помещения.

Все всё поняли. Поэтому во вторую ночь песен никто не пел, и все рано разошлись спать. Все, кроме, кажется, Мигеля.

Как вы думаете, какую картину я застал, проснувшись на следующее утро? Правда, я проснулся поздно: родители и Верочка дали мне отоспаться.

Итак, я вышел на веранду и увидел Мигеля, рисующего портрет Верочки.

О-ля-ля! Вот так чудеса!

Верочка, конечно, хорошая натура. Даже я смог это оценить!

Волосы Верочки просвечивали на солнце. Загорелое лицо и белый халат, состоящий из множества оттенков желтоватого, оранжеватого, голубоватого и других, чистых и сияющих, цветов. Все это на охристом фоне горы. Охристом, в разноцветных точках васильков, клевера и других цветов, чьих названий я не знал.

Верочка прекрасна, но Мигель!

Мигель взял в руки карандаш и кисточку!

Я впервые видел работающего над этюдом Мигеля.

Я подошел к нему сзади и стал наблюдать. Здорово! Он работал здорово! Мазки летели, как птицы, и ложились именно туда, куда требовалось. На листе бумаги оживала Верочка, словно сотканная из солнечных бликов.

Мама не дала мне насладиться процессом. Она обняла меня за плечи и тихонько сказала на ухо:

— Уйди. Спугнешь.

— Что?

— Пошли завтракать в палату. Пусть рисует. Не спугни.

— Что?

— Что-что! Вдохновение… — вздохнула мама и взъерошила мои волосы. — Может, еще что-то…

Мы уже закончили завтракать, а Мигель все никак не мог оторваться от портрета. Идиллию нарушили две маленькие девчонки, которые, как на аркане, притащили на веранду изолятора такого же мелкого, как они, упирающегося мальчишку.

— Вера Петровна, Вера Петровна! — щебетали они. — А Фёдоров коленку разбил, а к вам идти не хочет! Он зелёнки боится! Он трусит! Вера Петровна!

Коленка у мальчишки оказалась и впрямь разбитой. По пыльной ноге текла кровь. Верочка вскочила и кинулась обмывать ногу и обрабатывать ранку, а Мигель остался сидеть на веранде.

Он положил кисточки, опустил руки и уставился в пространство.

Даже вопли мученика от зелёнки не поколебали его. Он сидел не шевелясь.

Портрет был завершен.

— Вера Петровна, вы красивая! — щебетали девчонки, прыгая рядом с портретом. — А вы похожи! А у вас белый халат!

— Да, да… — отвечала Верочка. — Идите, идите. Идите, не падайте больше…