Момо - Михаэль Энде

И так как Фузи больше не вспоминал о посещении Серого господина, он должен был бы всерьез спросить себя, куда его время, собственно, девается? Но этого вопроса он себе никогда не задавал, как и все другие члены Сберкассы Времени. Его охватила какая-то одержимость. И когда он иногда со страхом замечал, как все быстрее и быстрее проносятся его дни, он еще ожесточеннее экономил время...

...Со многими в городе произошло то же самое, что и с парикмахером Фузи. Каждый день все больше становилось людей, начинавших то, что они называли «экономией времени». И чем больше становилось таких людей, тем больше у них появлялось последователей, ибо даже тем, которые не хотели этим заниматься, ничего не оставалось, как делать то же самое.

Ежедневно по радио, по телевидению и в газетах разъяснялись и восхвалялись преимущества новой организации сбережения времени, единственной, которая дарит людям свободу для ведения «настоящей» жизни. На стенах домов и тумбах для афиш появились плакаты с нарисованными на них картинами грядущего счастья. Внизу светились буквы:

Экономия времени идет все лучше!

Или: Экономии времени принадлежит будущее!

Или: Продлевай свою жизнь – экономь время!

Но действительность выглядела совсем иначе. Хотя члены Сберкассы Времени и одевались лучше, чем те, что жили возле старого амфитеатра, и больше зарабатывали, и могли больше тратить, у них были угрюмые, усталые и какие-то ожесточенные лица, неприветливые глаза. Им же неизвестна была поговорка: «Навести Момо!» У них не было никого, кто мог бы их выслушать, чтобы они ушли примиренные и радостные.

Но если бы у них и был кто-нибудь, кто готов был бы их выслушать, они бы все равно к нему не пошли – потому что хотели бы закончить это дело в пять минут. В ином случае они сочли бы свое время потерянным. Даже свободные часы, думали они, должны быть полностью использованы: как можно больше удовольствий, как можно больше развлечений.

Но по-настоящему праздновать они уже не умели. Мечтать казалось им почти что преступлением. Но более всего боялись они тишины. В тишине их охватывал страх, они начинали догадываться, что на самом деле происходит с их жизнью. И они принимались шуметь – только бы не наступила тишина. Но шум их не был веселым, как на детской игровой площадке, – это был шум свирепый и угрюмый, день ото дня он все громче раздавался в огромном городе.

Если кто делал свою работу с удовольствием и любовью – это не радовало остальных, напротив, это только задерживало всех. Важно было одно: быстрее и больше.

Повсюду на фабриках и в учреждениях лезли в глаза вывески с надписями:

Время дорого – не теряй его!

Или: Время – это деньги!

Такие же вывески были прикреплены над письменными столами начальников, над креслами директоров, в кабинетах врачей, в ресторанах и магазинах.

Большой город тоже менял свой облик. Старые кварталы снесли, были построены новые дома, где уже не было ничего лишнего. Вкусы людей во внимание не принимались – ибо тогда надо было бы строить разные дома. А куда дешевле и экономнее строить все дома одинаковыми.

На севере города поднялись огромные новостройки. Там протянулись бесконечные ряды четырехэтажных жилых казарм, похожих друг на друга как две капли воды. А так как все дома выглядели одинаковыми, то одинаковыми стали выглядеть и улицы. Эти однообразные улицы росли и росли и протянулись прямиком до самого горизонта. Так же протекала жизнь живших здесь людей – прямиком до горизонта! Все здесь было точно высчитано и запланировано, каждый сантиметр и каждое мгновение.

Никто, казалось, не замечал, что, экономя время, он экономит в действительности нечто совсем другое. Никто не хотел признать, что его жизнь становилась все беднее, все однообразнее и холоднее.

Ясно ощущали это только дети, ибо для детей не оставалось больше времени ни у кого.

Но время – это жизнь. А жизнь обитает в сердце.

И чем больше люди экономили, тем беднее они становились.