Зеркало для невидимки - Татьяна Степанова

— Вообразили, что смогут повторить, как это делали Никулин и Шуйдин. Боже, спаси нас грешных, — тихо простонал Липский. — Игоречек, мальчик мой, почему такое испуганное, напряженное выражение лица? — крикнул он вдруг громко.

Братья обернулись.

— Игорь, это комическая реприза, а не репетиция расстрела бакинских комиссаров! — Липский взмахнул рукой. — Роман, ты, наверное, ему туманно идею номера объяснил.

— Дядя Филя, да мы…

Роман подошел к ним. Чувствовалось, что к советам «дяди Фили» он прислушивается. Липский начал подробно объяснять, «как в его время это делали Юрик Никулин и Миня Шуйдин и в чем была вся соль».

Потом, извинившись перед Катей, он отошел с Романом на середину манежа, занял место Гошки, положив себе на голову яблоко.

Гошка подошел к Кате. Поставил на барьер ногу, обутую в кроссовку.

— Привет, — поздоровалась Катя.

— Привет. Снова к нам? — Он смотрел мимо не на брата и Липского.

— Снова, Гоша. Как твоя рука?

— Что?

— Ожог прошел?

Он недоуменно глянул на Катю, потом на руки.

— Да я про это уже забыл.

— Смешной будет номер? — Она спросила, чтобы хоть как-то поддержать разговор. Украдкой разглядывала Гошку. Бледный, лицо припухло. Если с таких лет братец и Кох уже приучили парня к бутылке, то…

— Вроде ничего. Сносный. — Он кивнул на корзинку:

— Яблок хочешь?

— Нет, спасибо.

— Мытые. Я сам мыл.

— А ты что, их тут все зараз съесть должен? — улыбнулась Катя. — Правда, после представления аппетит, наверное, зверский. Я часто вспоминаю, Гоша, как мы тогда у Иры картошку уплетали… За обе щеки…

Он хотел было отойти, но.., не отошел. Напротив, сел на барьер.

— Мне очень жаль, Игорь, — сказала Катя. — Так жалко их обеих… Такие молодые. Ты ведь к ним обеим хорошо относился? Очень хорошо, правда?

Он отрешенно молчал.

— Я помню, тогда в вагончик ты с ее туфлями прибежал, чистил их. Туфельки для Илоны… Гоша, а ты не пробовал их помирить?

Он резко дернул головой. Катя не поняла — да, нет? Ждала, может, что-то скажет мальчишка. Он достал из корзинки яблоко, хрустнул им.

— Зря не хочешь, — встал, снова поставил ногу на барьер. — На представление сегодня останешься?

— Еще не решила. — Катя пожала плечами. Странно, из всех цирковых ей было отчего-то труднее всего лгать этому пареньку. Может, потому, что он был самый молодой из них. Молодым ложь категорически противопоказана.

— Гошка, хватит рассиживаться! — Дыховичный сделал нетерпеливый властный жест. Так хозяин подзывает дворового пса. Взгляд его скользнул по брату, остановился на Кате. — Иди работать!

Они начали репетицию. Липский то и дело прерывал их. И Кате было странно: ведь это не спектакль, что он к ним так придирается — к каждому жесту, каждой реплике? И почему он вообще к ним привязался? Ведь они не просили его. А он… Словно для того, чтобы отделаться от нее, корреспондентки, и ее вопросов.

Она оглядела манеж. Сколько людей, какая суета, все заняты и словно не обращают на нее внимания.

Или делают вид? А она тут одна, совсем одна среди них. Сердце ее снова тревожно сжалось. Кто же из них? Кто? Почему он убивает?

Ей захотелось выйти на воздух. В шапито терпко пахло потом — конским, людским. Прежде она этого словно не замечала, а сейчас… Этот клубок в горле.

Катя подняла глаза. Сверху, из ложи осветителей, на нее в упор смотрел Генрих Кох.