Коронация, или Последний из романов - Борис Акунин

Разговор происходил на французском, посколькупосле всех перенесенных испытаний мучить мадемуазель Деклик русской грамматикойбыло бы слишком жестоко. Я и раньше замечал, что говоря на иностранных языках,Фандорин совершенно не заикается, но у меня не было времени задуматься над этимудивительным феноменом. Судя по всему, его недуг – а я читал, что заиканиеявляется именно психическим недугом – каким-то образом был связан с изъяснениемпо-русски. Уж не сказывалась ли в этом спотыкании на звуках родной речи скрытаявраждебность к России и всему русскому? Это меня нисколько бы не удивило.

Полчаса назад мы приехали на нашу наемнуюквартиру. Фандорин держал шкатулку, а мне досталась ноша еще более драгоценная:я нес на руках Эмилию, укутав ее альмавивой доктора Линда. Тело мадемуазельбыло гладким и очень горячим – это чувствовалось даже через ткань. Должно быть,именно от этого меня бросило в жар, и я долго потом не мог отдышаться, хотямадемуазель вовсе не была тяжелой.

Мы решили разместить дорогую гостью в одной изспален. Я уложил бедняжку на кровать, поскорее прикрыл одеялом и вытер со лбакапельки пота. А Фандорин сел рядом и сказал:

– Эмили, мы не можем вызвать к вамдоктора. Мы с мьсе Зюкиным пребываем, так сказать, на нелегальном положении.Если позволите, я осмотрю и обработаю ваши раны и ушибы сам, у меня имеютсянекоторые навыки. Вы не должны меня стесняться.

Это еще почему, мысленно возмутился я. Какаянеслыханная наглость!

Но мадемуазель не нашла в предложенииФандорина ничего дерзкого.

– Мне сейчас не достеснительности, – слабо улыбнулась она. – Я буду вам оченьпризнательна за помощь. У меня всё болит. Как видите, похитители обращались сомной не самым галантным образом.

– Афанасий Степанович, п-подогрейтеводу, – деловито велел Фандорин по-русски. – А в ванной я видел спирти с-свинцовую примочку.

Тоже Пирогов выискался! Тем не менее я всёисполнил, а заодно прихватил чистые салфетки, меркурохром и пластырь,обнаруженные мной в одном из выдвижных ящиков туалетной комнаты.

Перед осмотром мадемуазель застенчивопокосилась в мою сторону. Я поспешно отвернулся и, боюсь, густо при этомпокраснел.

Послышался шелест легкой ткани, Фандоринозабоченно произнес:

– Господи, на вас нет живого места. Здесьне болит?

– Нет, не очень.

– А здесь?

– Да!

– Кажется, треснуло ребро. Я пока затянупластырем… Здесь, под ключицей?

– Когда нажимаете, больно.

Неподалеку на стене висело зеркало. Ясообразил, что, если сделать два незаметных шажка вправо, мне будет видно, чтопроисходит на кровати, однако я тут же устыдился этой недостойной мысли и,наоборот, переместился влево.

– Перевернитесь, – приказал ЭрастПетрович. – Я прощупаю вам позвонки.

– Да-да, вот здесь больно, на кобчике.

Я скрипнул зубами. Это становилось поистиненевыносимым! Жаль, что я не вышел в коридор.

– Вас ударили ногой, – констатировалФандорин. – Это очень болезненное место. А мы его вот так, компрессом. Исюда… Ничего, еще несколько дней поболит и пройдет.

Раздался плеск воды, мадемуазель несколько разтихонько простонала.

– Всё, Атанас, можно вохочаться, –услышал я наконец, и сразу повернулся.

Эмилия лежала на спине, по грудь закрытаяодеялом. На левой брови белел аккуратный кусочек пластыря, угол рта покраснелот меркурохрома, под распахнутым воротом сорочки виднелся край салфетки.

Я не смог взглянуть мадемуазель в глаза ипокосился на Фандорина, который с невозмутимым видом, как заправский врач, мылруки в тазу. При одной мысли о том, что эти сильные, тонкие пальцы только чтокасались кожи Эмилии, да еще в таких местах, о которых без головокружения иподумать невозможно, я закусил губу.

Самое удивительное, что мадемуазель отнюдь невыглядела смущенной и смотрела на Фандорина с благодарной улыбкой.

– Спасибо, Эраст.

Эраст!

– Спасибо. Мне теперь гораздолегче. – Она тихонько рассмеялась. – Увы, у меня не осталось от васникаких тайн. Как порядочный человек вы обязаны на мне жениться.

От такой рискованной шутки даже Фандоринпокраснел. А про меня и говорить нечего.

Чтобы изменить неприличное и мучительноенаправление, которое принимал разговор, я сухо спросил:

– И все же, мадемуазель Деклик, где еговысочество?

– Не знаю. Нас разлучили сразу же, когдамы выбрались из подземного хода, и после этого держали врозь. Мальчик был безсознания, да и я находилась в полуобмороке – меня довольно сильно ударили поголове, когда я попробовала кричать.

– Да-да, – встрепенулся ЭрастПетрович. – Что вы пытались нам сообщить? Вы крикнули: «Линд здесь. Это…»И больше ни слова.

– Да, он зажал мне рот и еще ударилкулаком по лицу. Я узнала его, несмотря на маску!

– Узнали?! – воскликнули мы сЭрастом Петровичем в один голос.

Тут-то мадемуазель, удивленно приподняв брови,и задала вопрос, так сконфузивший Фандорина:

– Как, вы не догадались, кто такой Линд?А я была уверена, что вы с вашим умом уже всё разгадали. Ах, теперь мнекажется, что это так просто! Воистину мы все были слепы.

Мы с Фандориным переглянулись, причем по еговороватому взгляду мне показалось, что он хочет проверить – не оказался ли ясообразительней его.

Увы. Хотя дорого бы за это отдал.

– О Господи, да это же Бэнвилл, –покачала головой она, все еще удивляясь нашей недогадливости. – Во всякомслучае тот, кого мы знали как лорда Бэнвилла. Я узнала его по голосу – еще там,в склепе. Когда сверху крикнули: «Тревога! Бегите!» – Линд утратил всегдашнююосторожность и воскликнул в полный голос: «Take the kid and the slut! Run!»[41] Это был Бэнвилл!

– Бэнвилл? – растерянно повторилЭраст Петрович. – Но как это возможно? Ведь он друг ГеоргияАлександровича? Они давно знакомы!

– Не так уж давно, – поправил я,пытаясь собраться с мыслями. – С Бэнвиллом его высочество познакомилсянынешней весной, в Ницце.