Попробуйте позвонить позднее - Наталья Андреева

Она зло хлопнула дверью. Вот, значит, как. Все врут. И лучшая подруга врет. Точнее, недоговаривает. И Крутов что-то недоговаривает. И всех интересует только один вопрос: «Где деньги?» Где Веня, там и деньги. А где Веня?..

…Вечер был теплым и тихим. Клавдия Ивановна и Люба сидели на веранде и совещались.

— А не много мы ей отвалили? — спросила мать, имея в виду адвоката.

— А что делать? Бумаги-то у нее, у Инки, в сейфе! Она их не отдаст.

— Ну и пусть подавится! Все уже выправлено, дарственная на дом и участок готова. Осталось только подписать.

— А он подпишет?

— Подпишет, куда денется?

— Ма, по-моему, у него белая горячка началась, — хихикнула Люба.

— А мы его в психушку упрячем. Вот дарственную Борька подпишет, и упрячем. Нотариуса предупредили, все пройдет как по маслу.

— А когда нас к нему записали?

— Да завтра и поедем, — довольно потерла руки Клавдия Ивановна. — Без очереди примут, за такие-то тыщи! И тут же бумаги подпишем. Все — тебе.

— Надо было и Светку вписать.

— Светке мы деньгами дадим.

— А жить тогда на что, ма? — капризно спросила Люба. — Ты говорила: на курорт, за границу.

— Вот подпишет Борис бумаги, и поедем. Сначала дело надо сделать, а потом уж отдыхать. Дело-то на мильон! Потерпи уж, Любаша. Мужа богатого найдешь.

— Приеду с курорта — сразу на развод подам. А деньги-то, что мы за квартиру получили, мой бывший не оттяпает? И этот дом?

— Дарственная на тебя. А квартирку мы уже в доллары обратили. Мы с твоего еще и алименты слупим на детей. Выписать-то он выписался, но еще никуда не прописался, — хихикнула Клавдия Ивановна. — А ты, Любаша, не спеши. Один раз уже обожглась, хватит.

— Что-то банкиры с нами не больно общаются, — пожаловалась Люба. — Как ни придешь к соседям, все их дома нет. С прислугой разговариваю. Как и не хозяйка здесь, а как и они — прислуга. Обидно, ма!

— Погоди, вот подпишет Борис дарственную. Недолго ждать осталось.

— Пойдем спать, — зевнула Люба. — Петька, небось, опять телик смотрит. А там передача для взрослых!

— А чего он не знает, твой Петька?

— Сказала бы ты ему.

— Скажу. Борис-то опять в стельку, — зевнула и Клавдия Ивановна.

— Ты ж его каждый день поишь! Он и протрезветь не успевает!

— Хорошо, что он алкаш. Всю совесть пропил. Был бы он нормальный человек — ни в жизнь не пошел бы против Венькиной воли. Единственный сын, и внучка одна. Но водка — она все заменяет, и детей и внуков.

— Вчера, ма, чертей гонял. Какие-то карлики ему чудились.

— А, ну его, — махнула рукой Клавдия Ивановна. — Идем, Люба, спать.

Поднимаясь по лестнице, они слышали, как в своей комнате ворочается в постели и кричит Борис Вениаминович.

— Допился, — презрительно сказала Люба.

Вскоре в особняке стало тихо. Борис Вениаминович проснулся среди ночи и дрожащей рукой стал шарить на тумбочке. Ему захотелось пить.

— Водки… — прохрипел он.

— Папа…

— Кто здесь? — Борис Вениаминович напряженно вгляделся в темноту.

— Папа…

— Веня, сынок…

Козлов охнул и вжался в пропахший потом матрас.

— Ты ж помер…

— Как же так, папа?

Сын сидел в кресле, в темном углу. Борису Вениаминовичу показалось, что голова у него разбита, а лицо в крови.

— Покойник… — дрожащими губами еле выговорил он. — Веня, сынок…

— За что ты так с нами? — тихо спросил сын. — Не твое ведь это.

— Ты… Ты это о чем, а?

— Зачем ты все чужим отдаешь? Ведь Даша тебе внучка. За что ты с ней так?

— Веня, я… не хотел я… Водки…

— На столе, — тихо сказал сын.

Борис Вениаминович еле-еле поднялся с кровати и, шатаясь, побрел к столу. Из угла, где сидел сын, тянуло холодом и сыростью. Борису Вениаминовичу стало страшно.

— Покойник…

Заныло в груди, невыносимо заболела голова, к горлу подступила тошнота. Он схватил со стола бутылку водки, прямо из горлышка стал пить.

— Папа…

— Сгинь!

Огненная вода побежала по жилам, Борис Вениаминович осмелел. Погрозил пальцем темному углу, заплетающимся языком сказал:

— Ты мне, Венька, не грози! Я тебе как-никак отец! Я тебя вырастил, образование дал… Что молчишь? Молчи-ишь. Я покойников не боюсь, потому как я коммунист и ат… — Борис Вениаминович икнул, — атеист.

— Папа… — прошелестело из угла. — А я за тобой пришел…

— Тьфу! Сгинь!

— Эх, папа…

…Когда Клавдия Ивановна вошла в спальню утром следующего дня, был уже одиннадцатый час. Она поморщилась: в комнате стоял отвратительный запах. Пахло мочой и еще чем-то кислым. Занавески были задернуты. Муж лежал на полу у стола.

— Э-э-э… Да тебя, мил друг, надо в чувство приводить! Помыть, побрить. Эй, Борис! Просыпайся! К нотариусу едем!

Она подошла к окну и раздвинула занавески. Муж лежал в неестественной позе и, кажется, не дышал. Клавдия Ивановна испугалась. Подошла, нагнулась над ним, потрогала за плечо:

— Ты спишь, что ли? Борис!

До Клавдии Ивановны не сразу дошло, что перед ней покойник. Слишком уж удачно все складывалось. И бумаги уже были готовы, осталось только подписать. А потому она долго трясла Бориса Вениаминовича за плечо и даже пыталась делать ему искусственное дыхание. Ну не хотелось ей верить в случившееся!

И только устав от попыток воскресить мужа, Клавдия Ивановна уселась на пол, рядом с его телом, и тихонько заскулила:

— Бори-и-ис… Что же ты наделал, Бори-и-ис…