Яд-шоколад - Татьяна Степанова

— Ася…

— Он трогал меня. Но говорил, что любит другую.

— Любит другую? Он назвал имя?

— Нет, просто шептал, что любит другую, а сам в это время…

— Ася, он не говорил вам, что он Андерсен?

— Нет. Он трогал меня, а я не могла пошевелиться. Он говорил, что трахнет меня, что наполнит меня своим семенем, а потом набьет меня… мою матку грязью, всю меня, мой рот… Будет больно…

Полковник Гущин шагнул к Асе и крепко обнял ее, прижал к себе.

— Ну все, все, все, — сказал он. — Девочка, успокойся. Милая моя, хорошая девочка, успокойся, не надо больше.

— Потому что я сама грязь, — прошептала Ася. — Под ногами той, другой… кого он любит… Он мне так сказал там.

— Ася, он никого не любит, — Катя снова включила запись. — Значит, у него был красивый мужской голос?

— Да. Очень.

— Как здесь?

Что мы можем поделать с больным разумом? Ничего. Только прощать. Принимать все, что случилось, как данность. И прощать.

Голос Дмитрия Момзена. Беседа в особняке в Пыжевском.

— Да, как здесь. Вот так точно он говорил и со мной, — слепая кивнула.

— Этот человек?

— Да.

— Этот красивый голос?

— Этот голос.

Катя показала полковнику Гущину жестом — выйдем на минуту.

— Ася, мне нужно позвонить по телефону, — сказал он. Он все еще крепко держал девушку за руку.

— Да, конечно.

Они вышли в коридор. Там — сторожевая команда: бабушка и тетка.

— Я пару раз вмешаться хотела, — объявила тетка. — Но врач мне сказал — любая встряска Аське полезна. Депресняк гораздо хуже, когда она вся в себя погружается. В свои суицидальные мысли. По какому поводу вы приехали опять через столько времени?

— У нас неладно с опознанием по голосу, — честно ответила Катя. — С вашего позволения, можно мы с полковником поговорим на кухне одни?

— Конечно. Там на плите лапша варится, курица, не обращайте внимания, — сказала бабушка.

Они прошли на кухню. Суп булькал на плите, исходя паром.

— Федор Матвеевич, чтобы у вас не осталось уже никаких сомнений, — сказала Катя, поднося к лицу Гущина свой диктофон, — скажите что-нибудь очень интимное. Не мне вас учить, вы мужчина. Произнесите что-то очень страстное, сексуальное, что говорили раньше своим… ну вы знаете, кому.

— Слушай, чего ты добиваешься?

— Говорите, Федор Матвеевич. Это нужно для дела. Нам необходимо окончательно убедиться.

— У тебя глаза красивые…

— Нет, это не то. При ней про глаза вообще не упоминайте! И потом ОН говорил с ней не так.

Гущин посмотрел на диктофон, потом на потолок, стараясь не встречаться с Катей взглядом. Он вдруг покраснел как мальчишка — так весь и вспыхнул.

— Я тебя хочу, — глухо произнес он. — Я хочу тебя… Возьму тебя, войду твердо и глубоко, закричишь у меня громко, запомнишь меня, будешь вся моя, только моя.

Катя щелкнула кнопкой диктофона.

В комнате, похожей на больничную палату, она сказала слепой:

— Ася, у нас тут еще одна его запись. Это он уже в больнице… Воображает себе.

Я хочу тебя… войду глубоко… запомнишь… будешь вся моя…

На записи голос полковника Гущина звучал так, как никогда не звучал ни в кабинете управления розыска, ни в беседах с друзьями, ни на задержании, ни во время дружеской вечеринки в баре.

— Да, да, это он! ОН говорил это тогда! — воскликнула Ася, она так и встрепенулась в своем кресле. — Он говорил это той, другой, своей! И при этом лапал меня, как продажную девку. И я еще не знала, что он меня ослепил!!