Смертельная белизна - Роберт Гэлбрейт

Страйк вернулся в тесную мансарду на Денмарк-стрит только через шесть дней – в пятницу утром. К дому номер двадцать четыре он подходил на костылях, с подколотой брючиной, неся протез в переброшенной через плечо сумке и распугивая своим выражением лица всех, кто исподволь бросал на него сочувственные взгляды.

За медицинской помощью он так и не обратился. С помощью таксиста, получившего щедрые чаевые, Лорелея взволокла Страйка к себе в квартиру и сразу набрала номер ближайшей частной практики, но врач стал требовать, чтобы больной сам явился к нему в кабинет.

– Как вы это себе представляете: я должен к вам на одной ноге прискакать? – резко бросил Страйк, когда Лорелея передала ему трубку. – Сомнений нет, у меня разрыв сухожилия. Порядок я знаю, не первый год замужем: покой, лед и прочая хрень.

В нарушение собственного правила – не оставаться у женщины более чем на одну ночь – ему пришлось провести у Лорелеи четыре полных дня и пять ночей. Теперь он об этом сожалел, но разве у него был выбор? Он оказался, как говаривал Чизуэлл, там, где a fronte praecipitium, a tergo lupi. В субботу вечером они с Лорелеей планировали вместе поужинать. Страйк предпочел не искать надуманный предлог, а открыть ей правду и вынужденно принял ее помощь. Задним числом он раскаивался, что не позвонил старинным друзьям, Нику с Илсой, или даже Штырю, но было уже поздно. Он влип.

Под бременем своей несправедливости и неблагодарности Страйк злился еще больше, когда с сумкой через плечо еле-еле полз вверх по лестнице. Хотя отдых у Лорелеи был кое в чем не лишен приятности, все настроение отравили события вечера субботы, которые произошли исключительно по его вине. Он сам допустил такой поворот событий, притом что после расставания с Шарлоттой всячески старался избегать подобных ситуаций. А тут расслабился, пил одну чашку чая за другой, уплетал домашнюю еду, принимал телячьи нежности – и доигрался: минувшей ночью, в темноте, его голую грудь обожгло шепотом: «Я люблю тебя».

Морщась от тех усилий, которые потребовались для подъема по лестнице на костылях, Страйк отпер дверь и почти ввалился в кухню, совмещенную с гостиной. Захлопнув входную дверь, он уронил сумку на пол, добрался до компактного стула, придвинутого к столу с пластиковым покрытием, и отшвырнул костыли. Наконец-то он оказался дома, в одиночестве, хотя и слабо представлял, как будет в таком состоянии управляться с домашними делами. Не следовало, конечно, там задерживаться, но к слежке он все равно был непригоден, да к тому же испытывал огромные неудобства и потому счел за лучшее на пару дней угнездиться, задрав ногу на большой квадратный пуф, в уютном мягком кресле, чтобы бесперебойно инструктировать по телефону Барклая и Робин, а между делом подкрепляться отменными блюдами и напитками Лорелеи.

Страйк закурил и мысленно перебрал всех женщин, которые были у него после Шарлотты. Первая: Кьяра Паркер, роскошная подруга на одну ночь; никаких сожалений ни с той ни с другой стороны. Примерно через месяц после раскрытия дела Лэндри пресса сделала Страйка знаменитостью; тогда-то ему и позвонила Кьяра. В воображении манекенщицы он возвысился от случайного эпизода до потенциального бойфренда, но дальнейшие отношения Страйк пресек: его не устраивали возлюбленные, желавшие с ним фотографироваться, – это вредило его роду занятий.

Второй стала Нина, сотрудница издательства, которую он использовал для дела – как источник информации. Эта девушка ему нравилась, но, как он понял задним числом, не до такой степени, чтобы относиться к ней с должным вниманием. У Нины осталась на него обида. Гордиться тут нечем, но и ворочаться ночами без сна тоже не стоило.

Третья, Элин, была совсем другой: красивая, а главное – удобная; по этой причине он и валандался с ней довольно долго. В тот период у нее тянулся бракоразводный процесс, обещавший ей в случае благоприятного исхода безбедное существование, и она, так же как и Страйк, была совершенно не заинтересована выставлять напоказ их отношения. Этот роман продлился с полгода, но потом Страйк за ужином выплеснул на нее в ресторане бокал вина и ушел. Впоследствии он, конечно, позвонил, чтобы извиниться, но Элин сказала, чтобы он катился куда подальше. Учитывая, что он прилюдно унизил ее в «Ле Гавроше», да еще и выставил на деньги, предоставив ей самой оплачивать солидный счет за химчистку, ему показалось дурным тоном ответить: «Надо же, я как раз хотел послать тебя в том же направлении».

После Элин была Коко – о ней лучше не вспоминать, а теперь вот – Лорелея. К этой он относился лучше, чем ко всем ее предшественницам, а потому огорчился, услышав именно от нее: «Я тебя люблю».

Два года назад Страйк дал себе клятву, хотя делал это нечасто, поскольку имел обыкновение держать свое слово. Ни разу за всю свою жизнь не сказав «я тебя люблю» ни одной женщине, кроме Шарлотты, он вообще зарекся говорить эти слова, пока не убедится (если такое возможно), что хочет остаться с этой женщиной и строить с ней вместе дальнейшую жизнь. Произнеси он это в иных, менее серьезных обстоятельствах, вся история с Шарлоттой превратилась бы в фарс. Только любовью можно было оправдать тот бедлам, который царил в их жизни, и то количество шагов к примирению, которые он сделал первым, хотя и не ждал ничего путного. Для Страйка любовь свелась к мукам и огорчениям, которые человек сам ищет на свою голову, принимает и терпит. В спальне Лорелеи, где со штор смотрели девушки в ковбойских шляпах, любовь не ночевала.

Потому-то он и промолчал, когда Лорелея шепнула свое признание, а потом, когда она спросила, услышал ли он ее слова, Страйк ответил: «Да, услышал».

Он потянулся за сигаретами. «Да, услышал». Ну, по крайней мере, без обмана. Что-что, а слух его пока не подводил. Лорелея тогда замолчала, выбралась из кровати и на полчаса заперлась в ванной. Страйк решил, что ей надо выплакаться; ну, она хотя бы сделала это тихо, чтобы его не донимать. А сам он, лежа в постели, придумывал, как бы получше выразить свои мысли, сердечно и в то же время правдиво, но понимал, что единственным приемлемым ответом будет «Я тоже тебя люблю», между тем, положа руку на сердце, он ее не любил и лгать не собирался.

Когда она вернулась и легла рядом, Страйк потянулся к ней. Пока он гладил ее по плечу, Лорелея не противилась, но потом сказала, что устала за день и должна выспаться.

А какого хера мне было делать? – в запальчивости набросился теперь Страйк на воображаемую инквизиторшу, до боли похожую на его сестру Люси.

Мог бы не принимать от нее чай и минет, – последовал издевательский выпад, на который Страйк, еле снося пульсирующую боль в культе, бросил: Да пошла ты…

У него зазвонил мобильный. Разбитый экран был заклеен скотчем, и через этот кривой панцирь просвечивал незнакомый номер.

– Страйк.

– Здорово, Страйк. Это Калпеппер.

Доминик Калпеппер, который сотрудничал с газетой «Ньюс ов зе уорлд» вплоть до ее закрытия, в прошлом подкидывал Страйку работу. Их отношения, никогда не отличавшиеся теплотой, стали откровенно антагонистическими после отказа Страйка посвятить Калпеппера в сугубо интимные подробности двух последних дел об убийствах. Теперь Калпеппер подвизался в «Сан» и после ареста Шеклуэллского Потрошителя с особым рвением копал личную жизнь Страйка.