Проклятие двух Мадонн - Екатерина Лесина

А странно, что только сейчас сказали, ведь могли бы и раньше, на следующий же день после убийства, но тогда всем было не до меня. Сейчас, значит, пришло время выставить нежеланную гостью вон.

– Думаю, ты сама понимаешь, что в данных обстоятельствах…

– В данных обстоятельствах все останутся в доме до тех пор, пока ситуация со смертью Ивана Степановича не прояснится. – В мою сторону Бехтерин даже не глянул.

– А если она не прояснится в принципе? – Евгения Романовна бумажной салфеткой коснулась губ, убирая излишки помады. – По-моему, весьма затруднительно что-либо выяснить.

– Милиция постарается.

– Ну да, конечно… милиция всегда старается. Марту убили, пусть девочка и была хамовата, неуправляема совершенно, но все-таки не чужая. И что милиция? Или вот недавнее нападение на Любашу. Нашли они кого-нибудь? – Выдав эту фразу, Евгения Романовна вернулась к прерванному занятию, журнал она перелистывала неторопливо, старательно рассматривая каждую страницу.

А я думала о том, что и для нее смерть Ивана Степановича выгодна. Теперь Игорь разведется, и Евгения Романовна получит возможность контролировать Ольгушкины деньги… Евгения Романовна наблюдательна, особенно во всем, что касается чужих недостатков. Евгения Романовна умна и рассудительна. Хладнокровна. Способна убить?

Вполне.

– Все-таки вы, наверное, неважно себя чувствуете. – Тонкий голос тетушки Берты вывел из задумчивости. – Вы поразительно бледны. Может, лучше вернуться в дом, отдохнуть?

Свадьба состоялась в январе, нарочито пышная и совсем безрадостная. В летящем мареве белого снега, в хитросплетении морозных узоров, в многоцветии нарядов Настасье виделась насмешка, будто некто свыше пытался предупредить, предостеречь от беды.

Не вышло. Серебряное кружево на белом шелке платья, холодное зимнее золото волос и ясный взгляд. Лизонька хороша и счастлива. Нет, Настасья не завидовала, скорей сочувствовала, но вряд ли кто поверит в искренность ее сочувствия.

– Вы очаровательны, – сказал Серж… или Анатоль… Алексей? Имена ускользали, сливаясь в один сплошной круговорот лиц, одинаково невыразительных и одинаково вежливых.

Очаровательна? Быть может… здесь много зеркал и много отражений, одно из которых – Настасьино, верно, вон та девушка в пышном платье лиловой парчи, ткань тускло мерцает, подчеркивая неестественную белизну кожи, черные волосы уложены в высокую прическу, тонкокостное большеглазое лицо и отрешенный взгляд…

– Не стоит увлекаться зеркалами. – Отражение Дмитрия вынырнуло из черного стеклянного сумрака, заставив девушку в лиловом платье испуганно вздрогнуть. – Разве ночь нуждается в том, чтобы видеть себя со стороны…

– Я помню, ночь – отражение дня. Но видимо, вам на свету привычнее. – Резкий тон в большей степени удивил саму Настасью, нежели Дмитрия. Тот улыбнулся и, предложив руку, приказал:

– Смею претендовать на этот танец…

Музыка кружила злыми голосами скрипок, а тени на паркете повторяли сложные фигуры танца заученно и резко, словно стремясь показать, что действие сие не доставляет им ни малейшего удовольствия.

Шаг, поворот… избежать взгляда… прикосновения… поклон и улыбка… снова поворот. Выверенные па механических кукол, как в той шкатулке, которую отец привез из Дрездена… фарфоровая пара из придуманного мира.

Скорей бы тишина… вырваться из танца, уйти от вежливо-холодных рук. Нельзя. Неприлично. Чужие взгляды выдают любопытство… Лизонька ее возненавидит. Наверное.

– Благодарю.

Ткань перчатки слабая защита, касанье губ и пальцы Коружского, легко и незаметно для посторонних сжимающие Настасьину руку.

– Теперь вы похожи на птицу… печаль вам к лицу. Признаться, счастлив тем, что отныне мой дом станет и вашим… но вы могли бы улыбнуться.

– Как скажете. – Настасья вежливо улыбнулась. – Но разве вы не видите, невеста заскучала…

– Ревнуете? – Дмитрий отпустил руку. – Ревность – один из признаков любви… я рад.

– Увы, я не могу сказать того же…

Той ночью вернулись кошмары, не огонь и не вода, но беспроглядная, бескрайняя чернота… и чей-то внимательный взгляд, в котором Настасье виделось раздумье.