Проклятие двух Мадонн - Екатерина Лесина

Двое суток тишины и ощущения близкой катастрофы. Двое суток чужой враждебности, запрет Игоря покидать дом и собственная нерешительность нарушить этот запрет. Двое суток существования в «нигде».

Дьявольски долгие двое суток.

Клетка-комната своеобразной защитой от прочих Бехтериных. Я не знаю, почему они так легко поверили в то, что Ивана Степановича убила именно я. Может, потому, что я – чужая, меня легче подозревать, легче ненавидеть.

Хотя нет, вру, до ненависти там далеко. Семейство распадалось, размываемое притворными слезами и раздираемое ожиданием и завистью. Они не знали, кто будет наследником, и вместе с тем скалились, грызлись, задевали друг друга словами и подозрениями.

Внизу неуютно. В комнате тесно. Еще немного, и сойду с ума. Меня допрашивали трижды, сначала о наших с Иваном Степановичем отношениях – я рассказала правду. Потом спрашивали о Бехтериных, долго, нудно, пытаясь вытянуть подробности внутрисемейной жизни, и тут, движимая непонятным и нелогичным упрямством, я молчала. И об угрозах по телефону, и о влюбленности Марии, и о бело-кокаиновой тайне Татьяны.

Я не врала, я говорила правду, что недавно в доме и плохо знаю семью… и мне верили, кажется, верили. И задавали новые вопросы, от которых я опять же отгораживалась незнанием. И вот тишина.

За окном солнце и догорающая жаром весна, иллюзия свободы и продолжающаяся жизнь. Уйти бы… меня никто не держит, дверь открыта, всего-то и надо, выйти из дома и по тропинке до деревни, а там на автобус… или заплатить кому-нибудь из местных, чтобы довезли до города. Я же сижу и молча примериваю на себя чужие неприятности.

Зачем? Не знаю.

Татьяна сама пришла ко мне, плотно прикрыла дверь и, опершись на нее спиной, поинтересовалась:

– Это ведь ты, да?

– В каком смысле?

Она фыркнула. Она подобралась, руки скрещены на груди, ноги на ширине плеч, взгляд хмурый, настороженный и нервный.

– Ты знала про порошок… Явилась сюда, вынюхивала чего-то… небось Деду донести собиралась, а он взял и умер. – Татьяна хихикнула. – Умер, старый тупой урод… умер…

– Успокойся, – мне было слегка не по себе. Татьяну ломает, пока не сильно, но не стоит ждать от нее адекватного поведения.

– А я спокойна. Я очень даже спокойна. Мне глубоко насрать, узнает кто или нет. Деда нету, теперь пусть все знают, что Танька – долбаная наркоманка! Почти в рифму…

Слеза прочертила дорогу по щеке, Татьяна смахнула ее, Татьяна улыбалась, Татьяна была невменяема.

– Думаешь, каково это, когда всю жизнь только и слышишь «должна, должна, должна». А я не хочу быть должна, я не хочу соответствовать, я хочу сама по себе… и выбирать, а не идти, куда скажут, – она опустилась на пол, вытянула ноги.

– У меня проблем нет. Нет проблем. Я просто, чтобы ему досадить… достал нравоучениями, всех достал… а я назло. Теперь брошу. Завяжу. Я уже третий день… сама… у меня хватит воли.

– Конечно, хватит. – Я присаживаюсь рядом, обнимаю ее за плечи. Я не верю в силу воли, нет ее, есть запертая комната и лечение. Есть боль, которая очищает, есть раскаяние и острое желание послать все и вся к чертовой матери, потому что в глубине души знаешь, что сопротивляться бесполезно.

– Иди к дьяволу, – пробормотала Татьяна. – И он тоже к дьяволу… сдох. Коньяк и кокаин, чертовы картины… шикарная смерть для старого урода. А ведь только ты про меня знала…

– Догадывалась.

– Где догадка, там и знание, – философски заметила Татьяна. – Я по глазам видела, по тому, как смотришь, как улыбаешься… ты все видела, и Деду, наверное, доложила. Убил бы, но сам сдох… а милиции не рассказала, иначе трясли б уже. Почему?

– Не думала, что это имело отношение к его смерти.

– Неужели? Не думала… тут никто ни о чем не думает, разве что о деньгах. А может, наоборот, думала… кокаин мой, значит, и убила я, а ты чистая.

– Зачем мне его убивать? Он не собирался на мне жениться, это шутка была, розыгрыш. Через две недели я бы просто уехала, и все. Иван Степанович обещал заплатить, и неплохо, а теперь денег не будет. Поэтому убивать его было невыгодно.