Готический ангел - Екатерина Лесина

– Не знаю. Я… я никогда не продавала… то есть, чтобы сама…

– Три тысячи хватит? – Евгений не стал слушать мой лепет. – Еще вот ту, и эту тоже. Пожалуй… сколько их здесь? Пять? Итого я должен пятнадцать тысяч. Наличные? Чек?

Пятнадцать тысяч? Он сумасшедший! Картины не стоят этого, пусть я их люблю, но они не стоят…

– Будьте добры взять на себя заказ рам. Я в этом совершенно ничего не понимаю. – Евгений вытащил чековую книжку и, положив на подоконник, быстро заполнил поля. – Если дом допишете – говорите.

Я только кивнула. Пятнадцать тысяч – это… это запредельная сумма.

А может, права Динка, и он в меня влюбился? В дом я возвращалась богатой и растерянной.

Вечером, как раз перед ужином, Динке позвонили.

– Алло, я слушаю. – Она всегда так отвечала, если номер был незнаком. – Василиса Васильевна? Да, знаю, а что? А кто ее спрашивает? Слышь, Вась? – Прикрыв трубку рукой, она зашептала: – Тут тебя какая-то Вера, которая Юлина мама, точнее, не совсем мама, но, короче, я не очень-то въехала. Отвечать будешь?

– Буду.

Льдинкин мобильный – тонкий, черный, стильный каждой черточкой – сохранил еще тепло ее рук, держать его было страшновато, а вдруг уроню.

– Василиса Васильевна? Это Вера Ивановна, я жена отца Юли Цыгунко, вы ведь знаете такую?

– Знаю.

Хорошо знаю. Одна из моих «сумасшедших», обыкновенная-необыкновенная, тяготеющая к черному цвету как в одежде, так и в картинах. Красные пятнышки на черном круге – это зерна граната, так она сказала, или кровь. Но гранат лучше.

Она не объяснила, чем лучше. А в следующий раз пятнышки стали желтыми – одуванчики.

– Вы простите, что беспокою… Я не сразу нашла, как вам позвонить… через кого. – Она чуть заикалась и всхлипывала, еле-еле удерживаясь от того, чтоб не зареветь во весь голос. – И наверное, зря, потому что вряд ли вы поможете… Юля пропала.

– Как пропала?

– Из школы не вернулась… у нее уроков больше было, и Анжела не дождалась… домой пошла, а Юля нет. Вечер уже, а ее нет… и мобильный не берет… может быть, вы… может, знаете, куда она могла пойти?

Ижицын С.Д. Дневник

Боже мой, я не знаю, как это случилось и когда. Я виноват, во всем виноват! Mea culpa! Я ведь подозревал, что это может произойти, но продолжал надеяться на что-то, и к чему привело мое бездействие?

Наталья в обмороке, я серьезно опасаюсь, что это потрясение скажется на ее здоровье. А разговоры, которые пойдут? А полиция? Будет следствие, дознание, которое я должен прекратить во что бы то ни стало. Правды Наталья не переживет.

Наш брак недействителен, наш сын – незаконнорожденный, моя супруга, моя законная супруга – убийца, а я? Кто я, допустивший все это?

Опасения подтвердились. Пристав почти уверен, что имело место убийство. Он глядел на меня с таким подозрением, что… в какой-то момент у меня появилось желание сознаться, сказать, что это я задушил Натальину компаньонку, скажем, из опасения, что она расскажет Наталье о нашей связи. Они бы поверили, а я хоть как-то смог бы искупить вину перед Е.Ю. и Наташенькой.

Ей было бы больно, но не так больно, дознайся они до правды.

Это и остановило. Кто будет приглядывать за Машей, если меня отдадут под суд? Ульяна одна не сможет, ее просто не поймут, да и не доверяю я ей, более того, Ульяна меня пугает. Почему? Потому как у Маши хватило бы сил задушить, но вот повесить, закрепить веревку на потолке, сделать петлю и сунуть в нее голову Е.Ю., чтоб создать иллюзию самоубийства, она не сумела бы. Это Ульяна, бесконечно любящая Машу, бесконечно преданная, пыталась отвести подозрения.

Дознавателю дал взятку. Стыдно, к тому же теперь он полностью уверен, что убийство – моих рук дело. Пускай, меня мало волнуют его догадки и мысли, но вот что делать с Машей?

И с Улей?

Жизнь в доме замерла, мы будто исполняем невесть кем установленные ритуалы приличий. Наталья бледна, но, кажется, почти поправилась. Смерть Е.Ю. удалось представить самоубийством, и даже сплетни как будто поутихли.

А у Маши период прояснения, дает себя умывать, расчесывать и одевать, тихая стала, проклятие мое. Нет, нельзя так, она не виновата, она не понимает, что творит, и убийство – всецело на моей совести, потому как случилось по моему недосмотру.