Готический ангел - Екатерина Лесина

– Это боковая дверь, черная, для слуг, зеленщиков, мясников, ну и прочих, – Ижицын указал на дверцу, полуутопленную в стене. Три ступеньки, подымавшиеся к ней, выглядели старыми, щербатыми и неимоверно грязными. И холодные к тому же. Наверняка холодные. – Тут таких несколько, но открыта лишь эта, раньше к ней отдельная дорога шла, а теперь вот…

Теперь дороги не осталось, пологий подол холма скатывался вниз, к узкой сине-зеленой полосе леса.

– Тут раньше много чего было из хозпостроек. – Ижицын кое-как отряхнул джинсы. Хоть бы куртку надел, что ли, замерзнет же. – Я вот думаю конюшню восстановить.

– Желаю удачи.

– Сердишься. Наверное, имеешь право. А я, по-хорошему, вообще должен виновато заткнуться. Да, признаюсь, виноват. После визита этого, который в детектива играет, я весьма обеспокоился.

– Неужели?

– Именно. В принципе, получить информацию о том, кто его нанял и зачем, оказалось несложно, как и дальше пройти почти тем же логическим путем, что и этот…

– Матвей. Его зовут Матвеем.

– Ну да, Матвей. – Ижицын сел на ступени, теперь вышло, что я смотрю на него сверху вниз. Злой, вот там, в зале, злым не был, и когда со мной заговорил, тоже не был, а теперь вдруг… когда он злится, глаза серыми становятся, не льдисто-талыми, а будто из графитовой пыли. – Мне было несколько сложнее ввиду личной привязанности к Ивану. Все-таки сложно поверить, когда близкий человек вдруг оказывается не совсем близким.

– Сочувствую.

Коричневый кирпич, выступая над дверью, за сотню лет искрошился, пообломался, а медная ручка на двери блестела, как новая. Хотя почему «как», наверняка новая, просто сделанная под старину, достоверности ради.

– Доказательств не было. Точнее, то, что имелось, с равным успехом можно было повернуть и против меня, и против него.

– И ты решил рискнуть.

– Решил. Вернее, я недооценил степень риска, полагал, что держу ситуацию под контролем, но… прощения просить глупо. Да как-то и не умею.

И в это тоже верю. Охотно верю.

Молчание. Неловкость, когда сказать друг другу больше нечего, а чтобы уйти, не хватает предлога. Вежливость. Воспитание. Глупо.

– Я наделал достаточно глупостей, – в тон моим мыслям сказал Ижицын. – Еще одна будет явным перебором. Я не могу позволить тебе уехать отсюда. И не позволю. Я предупреждал, что, в отличие от того Ижицына, характер у меня скверный. Так что… останься, Василиса. Пожалуйста.

Ну вот, я снова ему верю. Наверное, Динка права, я – сказочная дура.

Но дура счастливая.

Ульяна вошла в кабинет бочком, осторожно, точно опасаясь, что на нее накричат.

– Чего тебе? – Шумский отложил в сторону бумагу. Пиеса не писалась. Вот не хватало в ней чего-то этакого, душевного, хотя Антонина Федосеевна, которой он отрывки читывал, хвалила, но… но нутром чуял Егор Емельянович, не про то пишет, а вот про что – нутро не подсказывало.

В новой цветастой шали, хозяйкою даренной, да с вымытыми, сплетенными в косицу волосами карлица выглядела почти приличественно. И держаться стала смелее, вон хоть боится, но идет, улыбается так, корявенько, кривенько.

Может, и про нее написать? Хотя кому-то ж про Ульянку читать интересно будет? Никому. А Ульянка меж тем поставила на стол какую-то безделицу.

– Это что, подарок?

Горбунья закивала, замычала что-то невразумительное и торопливо из кабинета выскочила. А на столе, промеж исписанных, исчерканных, измятых бумаг остался ангел. Грубовато сработанный, вырезанный из розового камня, он гляделся тут чуждо и бедно, но… было в нем что-то такое, знакомое.

– Сердоликовый, значит, – Егор Емельянович взял в руки фигурку. – Тот самый…

Что с ангелом делать, было непонятно. По-хорошему, вернуть бы его Ижицыным, ихняя вещица, но кому возвращать, когда дом пустой стоит? Где теперь наследничка искать? Да и зачем, фигурка-то, если разобраться, рублев на пять потянет.

И Шумский, отставив нежданный подарок, решил про себя, что если приведет столкнуться с наследником ижицынским, то ангела он воротит, а раз нет, то чего уж тут, невелик убыток. А вот Антонине Федосеевне ангелочек понравится, всенепременно понравится, она этакие штукенции любит.

Пусть уж остается, на память и на удачу.