Перстень Григория Распутина - Юлия Алейникова

– Исключительно положительный герой, – со свойственным ему грубоватым цинизмом заметил Мурзин.

Нонна Ильинична взглянула на него долгим пристальным взглядом, а потом проговорила:

– У меня в блокаду умерла от голода дочь, ей было пять лет. На фронте погиб муж. Но мне никогда не приходило в голову в чем-то упрекнуть Бориса Николаевича.

Мурзин смущенно отвел глаза.

– А что до исключительной положительности, тут вы, пожалуй, не правы. Была одна история, едва не стоившая ему карьеры и партийного билета.

– В самом деле? Что же это было?

– Любовь, – просто сказала Нонна Ильинична. – Это случилось уже после войны, лет десять назад. У Бориса уже рос сын, родилась дочка Света, и вот тут-то у нас на кафедре появилась новая аспирантка. Тая Собинова. Чудная девушка, мечта. Нежная, хрупкая, даже удивительно, что ее могло привлечь в области вооружений? Ее место было где-то в области воздушной. Поэзия, искусствоведение, живопись. А тут, у нас? Но Тая при всей своей хрупкой внешности и изысканных манерах обладала весьма острым умом и ярко выраженными физико-математическими способностями. Вокруг нее вилась чуть ли не вся мужская половина нашего вуза, надо сказать, большая его половина. Девушек у нас маловато. За ней увивались и студенты, и преподаватели, и даже сотрудники бухгалтерии. Но она почему-то обратила внимание именно на Бориса Николаевича. И он потерял голову. По-другому не скажешь, – гася в пепельнице окурок и тут же закуривая новую папиросу, поведала Нонна Ильинична. – Ну а потом об их романе стало известно общественности, – печально заметила она. – Ниночка встрепенулась. Полетели сигналы в партком, профком, в комсомольскую организацию и товарищеский суд и так далее. Тае очень повезло, что в комитете комсомола у нас преимущественно ребята сидят, девчонки бы ее порвали. И тем не менее она едва не лишилась комсомольского билета. Ну а уж что выпало на долю Бориса Николаевича, и вспоминать не хочется. Его даже в райком вызывали! Нина не на жизнь, а на смерть боролась за собственную семью, и все же, вероятно, Борис Николаевич ушел бы от жены, бросил бы все, работу, квартиру в центре города, положил на стол партбилет, если бы не Тая.

– Она сдалась? Предала его?

– Нет. Скорее пожертвовала собой, – криво усмехнулась Нонна Ильинична. – Она уехала. Вдруг, не сказав никому ни слова, забрала документы и уехала. Только оставила Борису Николаевичу прощальное письмо. Потом мы узнали, что Нина приходила к ней с детьми, умоляла, плакала, трясла перед ней маленькой Светланой, и Тая сдалась. Не стала разбивать семью. Поступок, что и говорить, благородный. Она еще молодая, красивая, встретит свое счастье. А как бы сложилась их жизнь с Борисом Николаевичем, учитывая разницу в возрасте, еще неизвестно. Смогли бы окупиться их жертвы? Как знать.

– И что же, все утряслось?

– Ну, такие истории так просто не забываются, – взмахнула тонкой костистой рукой Нонна Ильинична. – Отношения Бориса Николаевича с женой так и не поправились. Они оба не смогли простить друг друга. Борис Николаевич пытался отыскать Таю, но безуспешно. А с Ниной, насколько мне известно, они живут как чужие люди. Соседи. Думаю, что и дети в такой семье не чувствуют себя счастливыми.

– И это все грехи Григорьева?

– Вам мало?

Саша еще пошатался по институту, погулял по коридорам, поболтал со студентами в курилке, но ничего стоящего больше не выяснил и, назначив Людочке свидание, отправился к себе на Суворовский.

– И все-таки это подло! – горячо воскликнул Валентин, глядя на присевшего на подоконник Мурзина.

– Что за чушь? И с чего это ты вздумал читать мне мораль? – сердито буркнул Мурзин, набычивая шею, словно готовясь к драке. Драться он любил, но, конечно, не на работе и, конечно, не с Валькой Горловым, этим интеллигентиком-идеалистом. Это была бы уже не драка, а избиение младенцев.

– С того, что ты поступаешь непорядочно.

– В чем это я непорядочен? – огрызнулся Саша, жалея, что рассказал этому малохольному Вальке о том, что назначил Людочке свидание.

– В том, что ты встречаешься с Наташей, у вас с ней отношения, и она тебя любит, а ты у нее за спиной начинаешь ухаживать за другой девушкой и этим самым обманываешь обеих! Неужели ты сам не понимаешь, что делаешь этим больно Наташе?

– Я сделаю ей больно, если она об этом узнает, а она об этом не узнает. Это раз, а во-вторых, мы с ней просто встречаемся. Я не делал ей предложения. Не брал на себя никаких обязательств. Мы свободные люди! Да и Людочку я просто пригласил в кино, так, по-дружески. Надеюсь, это не возбраняется?

– Интересно, когда это вы успели стать друзьями? – никак не желал успокаиваться Валька.

– А, ну тебя! Рыцарь печального образа, романтик наших дней! Редкий экземпляр, занесенный в Красную книгу! – не сдержался Мурзин, действительно почувствовавший после Валькиных слов некое неприятно пощипывающее чувство вины.

– Что такие нахохлившиеся? – входя в кабинет, поинтересовался капитан Ерохин, сразу же заметивший, что между подчиненными пробежала черная кошка. – Мм?

Валентин демонстративно молчал, глядя себе на руки, пришлось отдуваться Мурзину. Это было вдвойне неприятно.

– Да так. Не сошлись во взглядах на женщин. Валька у нас известный идеалист, – добродушно усмехнулся Саша. Несмотря на все чудачества, Валька Горлов ему нравился, как нравились все честные, добрые, искренние люди.

– И в чем же суть спора? – не удовлетворился капитан кратким ответом.

Валька снова опустил взгляд на руки, и отдуваться опять пришлось Мурзину.

– Я сегодня познакомился с одной славной девушкой и пригласил ее в кино.

– А в чем же тогда проблема?

– Он не имел права этого делать, потому что он уже встречается с другой девушкой, – не выдержав, пояснил Валентин.

– Ах вот оно что? Ну что ж, должен согласиться с Валентином Павловичем, вы, старший лейтенант Мурзин, поступили легкомысленно. – Саша закатил глаза. Правда, предварительно убедившись, что капитан его не видит. – А теперь к делу. Ну что ж, коллеги, – устало потирая переносицу, проговорил капитан Ерохин, – достойной версии пока не вижу, но кое-какие зацепки есть. Валентин Павлович, удалось вам установить личность любовника Григорьевой?

– Да. Луговой Валерий Григорьевич, работник Ленинградской городской филармонии.

– Кем же он там работает?

– Конферансье. Знаете, этакий хлыщ, франтоватый. В шляпе с полями, в плаще, с усиками, на десять лет младше Григорьевой.

– А вот это уже интересно, – качнул головой капитан.

– Что же этот усатый со старухой связался? Помоложе никого не нашел? – презрительно скривился Саша Мурзин.

– Говорите, импозантный тип? А связался с женщиной старше себя. Есть основания предположить, что интерес Лугового к вдове носит не бескорыстный характер. Но вот что ему могло от нее понадобиться? Деньги? Связи? Григорьева где-нибудь работает?