Место под солнцем - Полина Дашкова

В дверь позвонили; и Оля вздрогнула. Она никого не ждала вгости, особенно в субботу утром, в половине десятого.

«Опять какая-нибудь бабушкина подружка с хлебушком», –раздраженно подумала она и, готовясь дать жесткий отпор, подошла к двери,поглядела в «глазок».

За дверью стояла Маргоша Крестовская. Оля не удивилась иобрадовалась.

– Прости, что без звонка, у меня через час съемка. Маргошачмокнула Ольгу в щеку, скинула туфли, сунула ноги в растоптанные Ольгинытапочки, бросила свою светлую замшевую куртку на старый облезлый сундук вприхожей.

Из большой кожаной сумки она вытащила пачку молотого кофе,сигареты, маленькую упаковку с французским сыром «Камамбер».

– Это для нас, – пояснила она, вываливая дары Ольге в руки,– отнеси на кухню, свари нам кофейку.

Потом она извлекла из своей бездонной сумки гроздь бананов вцеллофановом мешке, коробку шоколадных конфет, картонную литровую пачкуапельсинового сока.

– Это для Иветты Тихоновны.

– Маргоша, спасибо, ну что ты… Зачем столько всего? –растерянно и благодарно улыбнулась Ольга.

Но Маргоша уже была в комнате. Послышался скрип кровати, искорбный, но очень громкий бабушкин голос запричитал:

– Деточка, спасибо, а мне так плохо сегодня с утра, такплохо, сердце колет, и вот здесь, в ноге, все время дергает что-то. Я всю ночьне спала, прямо будто током бьет. Ты не знаешь, что там может дергать? Нерв?Да, вот именно, нерв. Все время нервничаю. Ты бы поговорила с Олей, онабезобразно себя ведет, совсем меня не кормит и раздражается из-за каждогопустяка.

– Иветта Тихоновна, у вас самая лучшая внучка в мире, –серьезно и внушительно ответила Маргоша.

– Да уж, лучшая… Сегодня открыла форточку, я говорю: Оля,меня знобит. А она отвечает, мол, душно у нас, нельзя жить в такой духоте. Аменя все время знобит. Знаешь, деточка, прямо как будто холодной водой кто-тообливает, это, наверное, тоже нервы… Ох, какие вкусные конфетки! Где ты купилатакие конфеты? Дай-ка мне очки, я хочу рассмотреть коробку. Они на Олиномстоле. Нет, не в ящике, сверху… Сквозь тонкую стенку было слышно, как Маргошаоткрывает и закрывает ящик письменного стола.

– А бананы теперь почем? – спросила Иветта Тихоновна снабитым ртом.

Оля не стала прислушиваться к разговору, вытерла грязныйпосле бабушкиного завтрака стол, поставила чайник, достала из буфета старуюмедную джезву. Прежде чем варить в ней кофе, надо вымыть, снаружи и внутритолстый слой пыли. Сама Оля кофе почти не пила, не покупала. Дорого.

Наконец Маргоша вышла из комнаты, уселась на табуретку вкухне и выразительно закатила глаза.

– Да… Коробку шоколада смела в минуту. Ей плохо не станет?

– Ей всегда плохо, – пожала плечами Ольга.

– Может, все-таки положишь ее в больницу? Так невозможножить. Ты посмотри на себя, бледная, синяки под глазами.

– На хорошую больницу у меня денег нет, – сказала Ольга,выключая огонь под джезвой, – а в обычную психушку – это все равно что напомойку. Не могу.

– А себя на помойку в двадцать три года не жалко? – Маргошанервно передернула плечами и закурила.

Ольга молча достала старую фарфоровую пепельницу, оставшуюсяеще от родителей. Сама она никогда не курила, и пепельница стояла в буфете.

– Когда ты в последний раз виделась с Глебом? – спросила Маргоша.

– С Глебом у меня все, – ответила Оля, не поворачиваяголовы.

– Давно? – Маргоша удивленно подняла брови.

– Мы расстались пять дней назад.

– Поссорились?

– Нет. Расстались. И давай не будем об этом. Маргошамолчала, наблюдая, как Оля разливает кофе по некрасивым дешевым чашкам.

– Оля! – послышался голос Иветты Тихоновны из комнаты. –Зайди ко мне на минуту!

– Прости, я сейчас, – пробормотала Ольга и кинулась кбабушке.

Оставшись одна, Маргоша глотнула кофе, подошла с чашкой и ссигаретой к окну. На улице шел дождь. Оля вернулась, молча села за стол.

– Ну что? – сочувственно спросила Маргоша.

– Да ничего, как всегда. Скучно ей. Пожаловалась, что в ногестреляет.

– Оль, ты как себя чувствуешь? – внезапно спросила Маргоша.

– Нормально, – пожала плечами Ольга, – а почему ты вдругспрашиваешь?

Маргоша поставила чашку на стол, положила дымящуюся сигаретув пепельницу, подошла к Ольге совсем близко и внимательно посмотрела ей вглаза.

– Значит, ты решила порвать с Глебом?

– Я же просила, не надо об этом, – Ольга поморщилась, как отвнезапной боли.

– Но ведь ты его любишь, – Маргоша печально покачалаголовой, – ведь это первая твоя любовь.

– Он женат.

– Ну и что?

– Ничего. Я не хочу это обсуждать. Все кончилось.

– Да, Оленька. Все кончилось. Мне очень трудно сказать тебеоб этом, я тяну время, но никуда не денешься. – Маргоша глубоко вздохнула ипроизнесла:

– Глеба убили. Три дня назад.

– Как это?

Глаза Ольги стали огромными, рука, державшая чашку,задрожала. Маргоша едва успела отскочить. Горячий кофе едва не пролился насветло-бежевые Маргошины джинсы.

– В него выстрелили ночью из кустов, во дворе. Они с женойвозвращались из театра, с премьеры.

Лицо Ольги стало белым, Маргоша даже испугалась: сейчасхлопнется в обморок, и что делать?

– Похороны в понедельник. В десять отпевание в церквиПреподобного Пимена на Новослободской.

– Да, – проговорила Ольга посиневшими губами, – я поняла… Впонедельник, в десять часов, у Пимена Преподобного… Съемка проходила настройплощадке на Миусах. Старый дом реставрировала какая-то турецкая компания.День был темный, пасмурный. Резкие лучи софитов делали освещение странным,тревожным, что и требовалось для жуткой сцены перестрелки в пустомполуразрушенном доме, среди штабелей труб, гор кирпичей и прочих строительныхштук. К щелям между блоками бетонного забора прилипло несколько любопытныхмальчишек. Оттуда хорошо просматривался кусок площадки, фасад дома, подъемныйкран.