Бой бабочек - Антон Чиж

– Кто это?

– Госпожа Отеро. Она сделала признание. Причина проста – ей пришлось выбирать: потерять бенефис или покрывать вас. Отеро выбрала то, что ей выгодно. Бенефис – это высшая ценность. А режиссеров – как собак нерезаных. В вашем случае – порезанных. И заклеенных пластырем.

Сжатые кулаки воткнулись в лоб. Черенок вилки чуть было не угодил в глаз. Вронский пребывал в глубоком отчаянии. Его можно было понять, не каждого так подводит женщина, которой отдаешь весь талант. И не только талант.

– Конец… Позор… Занавес… Гадина… – бормотал он.

Ситуация достаточно созрела, чтобы пожинать плоды.

– Готов вам помочь, Михаил Викторович, – сказал Ванзаров. Оставалось подождать, пока сказанное достигнет мозгов режиссера.

Вронский прижал кулаки к галстуку, так и сжимая вилку.

– Вы меня не арестуете?

– Если проявите благоразумие…

Преображение было стремительным. Уже знакомая вилка полетела в стол, Вронский пригладил пробор. Теперь он был воплощенное послушание.

– Разумеется, конечно, все, что потребуется…

Для начала Ванзаров выложил на стол три фотографии. Вронский почти сразу указал на Карпову.

– Она приходила прослушиваться, – торопливо сказал он и даже постучал пальцем по снимку.

– Когда это было?

– Довольно давно… Позвольте, в конце зимнего сезона… Ну да, в начале апреля…

– Помните ее имя?

От натуги лоб Вронского прорезала морщина.

– Что-то такое простое, деревенское…

– Судакова, Карасева… – начал перечислять Ванзаров.

– Вспомнил: Карпова! То ли Ирина, то ли Марина…

– Зинаида…

– О, вы правы!

– Чем закончилось прослушивание?

Вронский даже плечами пожал.

– Разумеется, ничем. Голос слабый, таланта никакого. Никаких надежд…

– Она обещала, что возьмет уроки пения?

– Да, вы правы, – обрадовался Вронский. – Такая наивность: за месяц исправить то, чего не дала природа… Я не мог лишать ее последней надежды, разрешил прийти в середине мая. Там уже все равно было бы поздно: труппы на лето набирали в апреле…

– Почему же не узнали ее на опознании?

– Но это невозможно! У нее лицо как высохшее яблоко! Как тут узнать живого человека…

– Во что она была одета?

– Очень скромное платье, да и только…

– Вуалетка на лице?

– Что вы, она для этого слишком проста…

Ванзаров в который раз призвал золотую бабочку.

– Это было у нее приколото на блузку?

Режиссер потупился. И боролся с собой.

– Да, была брошь… – выдавил он. – Так не шла к ее примитивному наряду.

– Но вы не узнали брошь, чтобы не выдавать мадемуазель Кавальери, – закончил Ванзаров.

Вронский был раздавлен, но держался:

– Я не предатель… Как некоторые… Посчитал невозможным накануне великого бенефиса подвергать Кавальери опасности…

Чтобы затянуть паузу, Ванзаров долго и со значением собирал фотографии, сбивая их вместе. Напряжение росло.

– А теперь, Михаил Викторович, самое главное, – сказал Ванзаров таким тоном, от которого похолодела бы и мраморная статуя. Не то что живой режиссер. – Зинаида Карпова была повешена. Причем сама сунула голову в петлю, вероятно доверяя шутке близкого человека…

– З-з-зачем мне это знать…

– При вскрытии было обнаружено, что на момент смерти, а это середина мая, Карпова была на втором месяце беременности. А незадолго до смерти у нее было половое сношение…

Под взглядом Ванзарова Вронский начал медленно отодвигаться к спинке стула. Дальше двигаться было некуда – стул не пускал.

– Это не я… Поверьте, это не я… Мне это не нужно… Зачем… Это не я…

– Тогда кто?

Наверняка Михаил Викторович был неплохим режиссером: он умел чутко реагировать на ситуацию. Осознав, что его не обвинили в совращении Карповой, он сразу перешел в атаку.

– Не ищите далеко, господин Ванзаров, – уже уверенней заговорил он. – Вам этого не скажут, тайны «Аквариума» берегут от посторонних. Но мне терять нечего… Так вот вам пример. Феденька Морев знает толк в молодых певицах. И так он их знает, что раза три откупался от барышень, которые приходили с пузом. Не без помощи Александрова, тот его покрывает… Другой пример: наш франт Николай Глясс. Кажется, само достоинство. Только под этой оболочкой ложь. Глясс на юных звездах не останавливается, разнообразен во вкусах… Тоже барышень невинных брюхатил. Оттого и расширил предпочтения. Но привычки не поменять…

Образованная публика считает, что в воровском мире – грязь. Да, воры живут в физической грязи, немыты, начесаны, завшивлены, особенно на каторгах, в дрянной одежонке, дырявых ботинках. Но нет у них грязи душевной. Той, что замаран театр. Может быть, в сравнении с театральным миром мир воровской невинен как овечка…

О чем-то подобном размышлял сейчас Ванзаров.

– Для таких обвинений нужны доказательства, – сухо сказал он.

– Доказательства? – Вронский задумался. – Как прикажете… Федя Морев наверняка крыл что есть мочи Лину Кавальери: и бездарность, и мерзавка, и до денег жадна. Самых последних слов удостаивал. Разве с пылью дорожной не смешал… Было?

Ванзаров промолчал.

– А причина проста до удивления: в прошлом году Федя вложил все деньги, чтобы привезти с гастролями Кавальери. Вложил в афиши, билеты и тому подобное. Билеты раскупили, она не приехала. И осталось ему, бедному, только стреляться, весь капитал потерял. Если бы Александров к себе не взял, конец пришел бы Федору Петровичу… Вот такой он, театр, с изнанки…

На сегодня Ванзаров узнал достаточно. Не простившись, он встал из-за стола и ушел из ресторана. Вронский же выпил подряд три бокала вина. И никак не мог напиться. Так что приказал официанту сбегать за новой бутылкой.