Проклятая сабля крымского хана - Ольга Баскова

Григорий сидел молча. Иван Васильевич был ему хорошо виден. Возле него восседал худенький бледный мальчик лет восьми и без аппетита ковырял в тарелке. Тюжев понял, что это сын царя Иоанн, которого Иван IV готовил себе в преемники. Старший царевич Дмитрий умер во младенчестве.

— Гляди-тко, царское дитятко невесел, — услышал Григорий шепот и посмотрел на соседа, пожилого боярина, с лицом, чуть подпорченным оспой. — Впрочем, оно и понятно. Недавно мать его умерла. Говорят, царь наш подозревает в ее смерти своих приближенных, Адашева и Сильвестра. Ох, не хотел бы я быть на их месте!

Григорий отыскал глазами Алексея Федоровича Адашева, расправлявшегося как ни в чем не бывало с лебединым крылом, и перевел взгляд на царя, который, казалось, тоже был поглощен трапезой.

— Приказал Иван Васильевич своих детей увезти от греха подальше и поселить в хоромах над Москвой-рекой на кремлевском холме, — продолжал боярин. — Говорят, учителей образованных им приставил. Оно и хорошо.

Григорий рассеянно кивнул и потянулся к кулебяке, но царский стольник, неожиданно оказавшийся перед ним, крикнул громко, словно дунул в трубу:

— Григорий, великий государь жалует тебя чашею!

Тюжев встал и низко поклонился Ивану Васильевичу. Все приглашенные последовали его примеру, как бы поздравляя Григория с такой царской милостью. Однако в их глазах не читалась зависть. Одни светились интересом, в других можно было увидеть тревогу. Цена царской милости была всем хорошо известна. Тюжев еще раз поклонился гостям и принял чашу с пурпурным вином. Стольник вернулся к царю и радостно провозгласил:

— Великий государь! Григорий принял чашу! Бьет тебе челом!

Пронзительные глаза государя буравили Тюжева. Бедняга обвел всех взглядом, стараясь не выказывать страха, гнездившегося в его душе, и, выдохнув, осушил кубок.

Стольник снова закричал:

— Великий государь! Григорий выпил чашу!

Приглашенные снова поднялись, поклонились в пояс, но Тюжев уже не смог им ответить. Грудь сдавило, сжало, сердце заколотилось, будто подстреленная птица, в глазах потемнело, и он замертво упал возле лавки. Гости потупились, замолчали, погасли улыбки. Лишь царь оставался весел, будто ничего не произошло.

— Достиг наш Григорий тридцати годков, — сказал он язвительно, — а пить, как подобает настоящему воину, не научился. Вынесите его вон!

Слуги в зеленых кафтанах вынесли бездыханное тело. Царь не мог простить, что один из его холопов, пусть и знатного происхождения, утаил такой трофей. Через два дня ему донесли, что Василия-купца никто не смог найти, как и сказал Тюжев, его видели в последний раз восемь лет назад, а потом он как в воду канул. Другие купцы очень этому удивлялись: дескать, обещал Василий привезти в Тулу парчу и ковры заморские. Тогда и зародилась у царя страшная догадка, что купца могли ограбить в пути, убить и прихватить саблю. Он приказал узнать, какие шайки разбойничают в тульских лесах, и поймать разбойников. Сказано — сделано. Преданные ему воины действительно изловили разбойников, но те клялись, даже под страшными пытками, что ведать не ведают ни о какой сабле, что восемь лет назад в их шайке были другие люди, которые давно сложили буйны головы. Когда об этом донесли Ивану IV, он махнул рукой и бросил:

— Ладно. Если сабля осталась в моей земле, я завладею ею. Никуда она не денется.