Золотое правило Трехпудовочки - Дарья Донцова

Я покорно вытерпела дезинфекцию и была допущена на кухню. Двери в комнаты старушка на всякий случай закрыла. То ли у нее в квартире было неприбрано, то ли она не хотела демонстрировать чужим глазам накопленное добро.

– Ленка померла? – довольно равнодушно спросила она, указывая мне на табуретку.

Я села и кивнула.

– Царствие ей Небесное, – перекрестилась Антонина Семеновна. – А от меня чего надо?

– В случае подозрительной смерти принято опрашивать родственников, – вздохнула я. – У Елены никого, кроме вас, нет. Еще раз извините за доставленные переживания, но таковы формальности.

Антонина Семеновна совершенно не казалась расстроенной.

– Спрашивайте, коли надо, но мы не сильно дружили.

– Похоже, вас не очень удивила кончина племянницы, – не выдержала я.

– Родство дальнее, – кивнула Макарова, – а у Ленки в голове всю жизнь ветер гудел. Ей везло, выскакивала сухой из воды, мать хорошая досталась, потом муж золотой, дочка славная, несмотря ни на что, получилась. Сколько же фартить может? Господь справедлив: детство счастливое – зрелость печальная, в молодые годы глаза выплакал – в старости сыром в масле кататься будешь. Баланс соблюдается.

– У Лены были проблемы с дочерью? – ухватилась я за нужный крючок.

– Кто сказал? – по-птичьи склонила голову набок старушка.

– Вы, – отрезала я, – «дочка славная у нее, несмотря ни на что, получилась». А на что смотреть надо было?

Антонина Семеновна поджала губы.

– Я о родных не сплетничаю.

– Жаль, – вздохнула я, – можете потерять квартиру.

Глаза Макаровой чуть сузились.

– Квартиру? Какую?

Я поерзала на жесткой табуретке, потом без приглашения пересела на небольшой диванчик у окна и заявила:

– Лена и Аня внезапно скончались обе. Родственников, как я уже упоминала, кроме вас, у них нет.

– Мне восьмой десяток пошел, – занервничала Антонина, – живу на пенсию, еле-еле себе на похороны наскребла. Киселевых хоронить не могу.

– У покойных есть квартира в Москве, – продолжила я. – Если не найдется наследников, она отойдет государству вместе с мебелью и остальным добром.

– Как не отыщется! – пришла в возбуждение Макарова. – Я вот она!

– Вам придется доказывать родство, – сказала я, – предъявлять документы.

Старуха бодро убежала из кухни, вернулась назад, принесла с собой несколько фотоальбомов и начала перелистывать страницы, тыча пальцем в снимки. Я терпеливо ждала нужного момента, и он настал.

– Это Ленка, – сказала Макарова, в очередной раз перевернув страницу, – ее сюда, в Бодольск, отправили грех скрыть. Забеременела она.

– Рановато девочка решила обзавестись потомством, – подначила я Антонину.

– Спуталась с парнем, – забыв о своем принципе не сплетничать про родню, зачастила старуха, – он был из обеспеченной семьи, москвич, студент. Ленка понадеялась, что у них семья сложится. Это ей Наташка, дура, в башку вбивала. Мать у Ленки тупее многих была, у самой личная жизнь наперекосяк ехала, вот она и пела девочке с малолетства: «Главное – муж. Найдешь хорошего человека, держись за него, остальное приложится».

Я ей раз сказала: «Туся, ты поступаешь глупо. Ребенка надо нацеливать на учебу».

Но разве свой мозг в чужую голову вложишь? И вот результат, Ленка забеременела в шестнадцать. Натка перепугалась и сюда девку отправила, чтобы в Москве соседи не судачили да в школе ярлык «шлюха» не приклеили. Ната надеялась малыша в роддоме оставить, аборт они опоздали сделать, Лена призналась, когда на пятый месяц потянуло.

– И вы приняли девочку? – с недоверием спросила я.

Антонина махнула рукой.

– Мать моя, Пелагея, была жива, она ее и пригрела, я дома в те года редко появлялась, моталась по командировкам.

Лена родила девочку и уехала в Москву, никому не нужным ребенком занялась Пелагея Ильинична. Она заперла малышку в квартире, не водила ее гулять, не показывала врачу, не рассказывала никому о девочке.

– Вот странно, – не выдержала я.

Антонина махнула рукой.

– Старая закалка. У мамы в голове занозой засело, что ребенок, рожденный вне брака, – грех, позор, его скрывать надо. Ну и конечно, к старости у нее ум повредился, вот она и не разрешала Ане даже из комнаты выходить, девчонка одна в четырех стенах сидела, старыми газетами играла.

– Почему Лена не оставила дочь в роддоме? – поразилась я. – Похоже, она не слишком любила малышку.

– Пелагея запретила, – сердито сказала Антонина. – Мать у меня властная была, с ней не поспоришь. Родить без мужа грех, но бросить ребенка еще грешнее. Вывод: воспитывай выблядка тайком.

– Чудовищная история, – ужаснулась я, – бедная Аня.

– Пелагея ее кормила, поила, – встала на защиту матери Макарова.

– В комнате запирала, на улицу не выпускала, – не успокаивалась я, – собаку и ту во двор выводят.

Антонина пожала плечами.

– Мама так решила.

– А Лена с Наташей? Они почему не вмешались? – разозлилась я.

– Натка умерла за день до того, как Ленке восемнадцать исполнилось, – пояснила Антонина, – а девчонка мужика приличного нашла, замуж за него собиралась. Был ей резон про первую беременность рассказывать? Мне подфартило, в Питере на работу взяли, я из Бодольска съехала.