Сорняк, обвивший сумку палача - Алан Брэдли

Нашими самолетами были «мессершмиты БФ-110», двухмоторные аппараты по прозвищу «Zerstörer».[70]

— «Разрушитель», — кисло произнесла Даффи. Временами она бывала весьма неучтива.

— Да, — ответил Дитер, — «Разрушитель». Эти, правда, были специально модифицированы в разведывательных целях. Мы не несли бомбы.

— Шпионили, — сказала Даффи. Ее щеки слегка покраснели, хотя от гнева или волнения, — я не могла определить.

— Да, шпионили, если предпочитаете, — согласился Дитер. — Во время войны разведкой занимались обе стороны.

— Он прав, ты знаешь, Дафна, — заметил отец.

— Как я говорил, — продолжил Дитер, глянув на Даффи, — «Zerstörer» был двухмоторным аппаратом с командой из двух человек — пилота и второго члена, который мог быть радистом, навигатором или пулеметчиком, в зависимости от задания.

В мой первый день в строю, когда я шел к казарме для инструктажа, оберфельдфебель — сержант — в летных ботинках щелкнул каблуками и крикнул: «Герр хауптманн![71]Хитклифф!» Разумеется, это был мой старый приятель Вольфганг Цандер.

Я быстро оглянулся, проверяя, не услышал ли его кто-нибудь, поскольку фамильярность между чинами не терпели. Но никого не было в пределах слышимости.

Мы радостно обменялись рукопожатием. «Я твой навигатор, — смеясь, сказал Вольфганг. — Тебе это сказали? Из всех навигаторов в стране выбрали именно меня, чтобы летать в твоем жестяном драконе!»

Хотя я был счастлив видеть его снова, нам следовало быть откровенными. Ситуация была сложной. Мы разработали целую систему военных хитростей — прямо как любовники в романах эпохи Регентства.

Мы подходили к самолетам, тыкая туда-сюда пальцами и ныряя под фюзеляжи, как будто обсуждаем тяги управления, но наши разговоры редко касались чего-то другого помимо английских романов. Если кто-то приближался, мы быстро переключались с Харди на Гитлера.

Во время одного из таких осмотров родился великий замысел. Я не помню, кому первому он пришел в голову — мне или Вольфгангу.

Мы ходили вокруг хвоста «Кати» — так назывался наш самолет, — когда вдруг один из нас, думаю, наверное, это был Вольфганг… а может, и я… сказал: «Как думаешь, цветет сейчас вереск в Хауорте?»[72]

Вот так просто. За пару секунд кости, как говорил Юлий Цезарь, были брошены.

И затем, как будто подслушивая нас под дверью, снова выступила судьба. Два дня спустя нам дали цель в Южном Йоркшире — железнодорожная сортировочная станция и велосипедная фабрика, которая, как считали, производила двигатели для «роллс-ройсов». Только фотографии. «Плевое дело», как говаривали парни из королевских военно-воздушных сил. Идеальная возможность лично доставить наш маленький дар.

Полет через канал прошел без приключений, на этот раз нас не атаковали «спитфайры». Погода была прекрасная, и двигатели «Кати» урчали, как парочка больших довольных кошек.

Мы прибыли к цели вовремя — точь-в-точь, как вы говорите, — и сделали фотографии. Щелк! Щелк! Щелк! — и мы закончили. Задание выполнено! Следующие пятнадцать минут были в нашем распоряжении.

Дом священника в Хауорте находился меньше чем в десяти милях к северо-западу, и с нашей скоростью, составлявшей триста миль в час, полет займет меньше двух минут.

Проблема заключалась в том, что мы были слишком высоко. Хотя мы спустились до семнадцати тысяч футов из-за фотографий, для нашей личной миссии требовалось быстро снизиться еще больше. «Мессершмит» с черными свастиками на крыльях, несущийся, словно ястреб, к тихой английской деревне, вряд ли останется незамеченным.

Я наклонил штурвал вперед, и мы начали спускаться гигантской спиралью все ниже и ниже, в ушах хлопало, словно вылетали пробки от шампанского. Под нами вереск на пустошах казался морем пурпурных волн.

На высоте в тысячу футов я потянул штурвал на себя и выровнял машину чуть ли не на высоте изгородей.

«Готовься!» — крикнул я Вольфгангу.

Мы подлетали с востока, и внезапно она появилась наверху холма — деревня Хауорт! Мы ревели, скользя над полями, чуть не задевая дымовые трубы на сельских домах.

Когда мы летели над хауортской дорогой, я первый раз заметил церковь на вершине крутой центральной улицы, затем, в ста ярдах за ней, за церковным кладбищем, знакомые очертания дома священника, где жили Бронте. Он был в точности такой, как я всегда представлял его себе: темные испещренные пятнами камни и пустые окна.

«Сейчас!» — крикнул я, и Вольфганг выбросил наш подарок из кабины в зону пониженного давления позади самолета. Хотя я этого не видел, но представлял, как наш венок летит по воздуху, переворачиваясь снова и снова, пурпурная лента реет позади до самого падения на землю. Позже кто-нибудь найдет его среди старых надгробий около двери дома священника и прочитает послание — золотые буквы на верескового цвета шелке, говорившие: «Весь мир любит вас, покойтесь с миром».

Слишком рискованно подниматься вверх на высоту полета. Нам следовало возвращаться домой на бреющем полете от точки до точки, держась открытой местности. Конечно, так мы сожжем больше горючего, но мы оба были молоды и глупы и делали то, ради чего сюда прилетели. Как только нас засекут, мы знали, все гончие ада, «ураганы» и «спитфайры», будут у нас на хвосте.

Но был идеальный августовский день. Немного удачи и попутный ветер, говорил я Вольфгангу, и мы сможем даже пролететь над домом Томаса Харди по пути домой, не потратив лишних денег рейха.

Именно в этот момент фонарь кабины перед моим лицом рассыпался дождем взрывающихся осколков. Нас подбили!

«„Спитфайр!“» — крикнул Вольфганг. Но было слишком поздно. Темная тень пронеслась мимо нас, затем заложила вираж и развернулась, ее красно-бело-синие опознавательные круги сверкали, словно безумные глаза, на летнем солнце.

«Осторожно! — завопил я. — Он заходит на второй круг!»

В этот момент я заметил, что измеритель температуры двигателя зашкаливает. Двигатель перегрелся. Я глянул в сторону и, к своему ужасу, увидел черный дым и оранжевые языки пламени, вырывающиеся из-под обтекателя. Я флюгировал винт[73]и выключил двигатель.

Теперь «спитфайр» был снова позади нас. В том, что осталось от зеркала заднего вида, я видел его фрагментарное отражение, покачивающееся из стороны в сторону у нас на хвосте. Он взял нас на прицел.

Но он не стрелял. Это нервировало больше всего.