Близнецы по несчастью - Ольга Баскова

Александр Афанасьевич дружески кивнул Татьяне, однако не пожал протянутую руку Прохоренко. «Недобрый знак», – подумала Снежкова. Ее словно окатили холодной водой: «Неужели все-таки Гриша?» Она растерянно взглянула на Петра Огуренкова, примостившегося на диване. Лицо эсбэушника ничего не выражало. Скрюченным пальцем с толстым суставом Свиридов указал гостям на кресла возле журнального столика.

– Я полагаю, перейдем сразу к делу, – объявил он. Женщина посмотрела на Григория. Тот был на удивление спокоен.

– Это лучше всего, – услышала она его бодрый голос. – Я полагаю, вы не вызвали бы нас просто так? У вас есть что сказать?

– А вы готовы говорить правду и только правду? – встрял Петр.

Прохоренко развел руками:

– Молодой человек, мне нечего скрывать. Если вы желаете услышать что-нибудь новое…

– Давайте не упражняться в остроумии, – перебил его генерал. – Да, мы желаем услышать новое, тем более у нас есть на это основания. Много лет вы утверждали: когда Котиков отправил вас на линию фронта, вы разделились с Черных и побрели в разные стороны. Так?

– Совершенно верно, – подтвердил Григорий Иванович. – Но почему вы…

– Потому что вы врете, – бросил Свиридов. – Странно, что после окончания войны вам поверили на слово. Никто не удосужился спросить об этом Санникова, в чей отряд вы якобы попали.

Коричневые, с вздутыми венами руки старого подпольщика задрожали:

– Так оно и было… – его лицо побагровело. Татьяне захотелось закричать, чтобы бывший возлюбленный перестал мучить Гришу. Казалось, еще немного – и его сердце не выдержит. Александр и Петр, наоборот, поражали олимпийским спокойствием:

– Так не было, – доброжелательно подсказал Огуренков. – У нас имеются показания Санникова, посланные факсом и заверенные его подписью. Вы поверите на слово или нам придется потревожить пожилого героя войны?

Прохоренко рванул ворот рубахи:

– Не надо. Я все расскажу.

Снежкова закрыла глаза. Ей нестерпимо захотелось убежать отсюда, вернуться домой и никогда не иметь отношения к расследованию. Генерал, заметив, как побледнела Татьяна, кивнул Огуренкову, и тот поднес женщине стакан воды. Она выпила залпом и бессильно привалилась к спинке кресла, простонав:

– Я больше не могу…

– Тебе плохо? – Свиридов попытался встать. – Давай я вызову врача…

– Ничего не надо, – выдохнула она – Не надо никакого расследования. Мы уезжаем… Я не верю…

– Подожди! – не поддержал ее Григорий. – Вы вправе знать то, что я утаил много лет назад. Действительно, я сказал тогда неправду.

Снежкова закусила губу.

– Где же ты был?

Он в волнении теребил платок:

– Я дошел до линии фронта, услышал канонаду и испугался… Да, да, да, испугался и повел себя как последний трус. Впервые над моей головой свистели пули. Вы не представляете, как страшно слышать этот звук первый раз в жизни. Я спрятался в кустах и сидел до тех пор, пока наши не вошли в пределы города.

– И сколько сидели в укрытии? – с насмешкой спросил Огуренков.

– Трое суток, – прошептал Григорий. – Поверьте, это правда. Я не имею никакого отношения к предательству Котикова. И трусость мне удалось преодолеть. Я же дошел до Кенигсберга.

Его голова упала на грудь. Послышались беззвучные рыдания.

– Успокойся, Гриша, – ласково проговорила Татьяна. – Мы верим тебе. Я знаю, ты не смог бы…

Свиридов и Огуренков переглянулись. Снежкова помогла Прохоренко подняться: