Пейзаж с чудовищем - Татьяна Степанова

Вопль поверг Катю и Мещерского в шок, эхом отозвался под сводами вестибюля – крик ужаса и горя. А женщина кричала уже в истерике: МЕРТВЫЙ! УБИЛИ! РЕБЕНКА УБИЛИ!

Грохнули, распахнувшись, белые двери, из банкетного зала вылетел Феликс Санин, а за ним полковник Гущин. Оба бросились к лестнице на второй этаж. Катя и Мещерский ринулись следом.

На втором этаже тоже хлопали двери, раздавались тревожные испуганные голоса. По коридору в сторону детской неуклюже бежала Капитолина.

Но Феликс опередил всех, он пронесся по коридору и ворвался в детскую. Гущин едва поспел за ним. Катя вбежала следом.

То, что она увидела, повергло ее в шок.

Седая женщина в форме горничной обернула к ворвавшимся в детскую бледное, искаженное гримасой страха лицо, указывая пальцем в сторону детской кровати под голубым балдахином с золотыми лилиями. На такой кровати в сказках спали маленькие принцы. Рядом с кроватью валялась подушка с кружевами. Голубое атласное одеяльце сбилось на сторону.

В кроватке лежал ребенок – маленький мальчик в белой пижамке. Что-то неестественное было в его позе – пугающе безвольное, бессильное, обмякшее, словно из маленького тела вышла вся энергия, словно душа покинула маленькую оболочку и улетела прочь.

Голова малыша повернута набок, личико синюшное, одутловатое. Глаза закрыты, ручки раскинуты, светлые волосенки разметались по подушке.

Феликс с криком бросился к сыну. Но Гущин удержал его. В детской воцарилась мертвая тишина. Лишь седая горничная, потерявшая голос после вопля, потрясшего дом-дворец, судорожно тыкала пальцем в кроватку, в подушку на полу. Язык не повиновался ей, вместе со словами из горла вылетали какое-то бульканье, кашель:

– Уб-б-били… я вхожу, а на нем… подушка на нем… задавили п-п-подушкой.

Гущин подошел к кроватке.

– П-подушка на нем лежала, – всхлипывала горничная. – Я пришла его будить, а он мертвый… п-подушкой з-задавили…

Гущин коснулся крохотной ручки малыша, пытаясь нащупать пульс.

– Сынок… Аякс. – Феликс медленно подошел к кроватке.

Катя глянула на Гущина, на Феликса – в их лица, серые как пепел.

Маленькое бездыханное тело.

Как волна накатила – черная, душная, страшная. Катя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Ребенка убили…

Гущин коснулся шеи малыша за ухом. В тот момент Катя не поняла, что он так неуклюже ищет сонную артерию. Внезапно он обернулся, как раненый медведь, его глаза впились в Катю, и он хрипло прошептал, словно боясь что-то спугнуть, что-то чрезвычайно важное:

– Пудреница есть?

Эта нелепая фраза повергла Катю в ужас – ей померещилось, что Гущин спятил.

– Зеркало, – прошептал он.

И тут только до нее дошло. Она начала лихорадочно рыться в сумке, вырвала из хаоса пудреницу с зеркалом, открыла трясущимися руками и протянула Гущину. Тот взял осторожно, как драгоценность, наклонился над маленьким Аяксом и почти прижал зеркало к его посинелым губам.

В следующую минуту он уже срывал с себя пиджак. Он действовал как безумный – они все впали в ступор.

Гущин сгреб малыша в охапку, укутал в свой пиджак.

– Дышит! – крикнул он хрипло и с ребенком на руках бросился вон из спальни.

– Катя, сторожи детскую! – крикнул он уже из коридора. – Никого сюда не пускай!

Он как смерч пронесся по коридору, буквально отшвыривая своим массивным корпусом всех, кто загораживал дорогу. Сверзся по лестнице вниз, крепко прижимая к себе закутанного в пиджак мальчика. Феликс бежал за ним, что-то кричал, спотыкался.

Гущин выскочил по двор, ринулся к полицейским машинам, навстречу бежали оперативники.

– В Истру, быстрее, в реанимацию! – рявкнул он, передавая ребенка с рук на руки сотруднику Истринского розыска. – Врубай сирену! Скорее в реанимацию, в больницу! Если что, звоните в МЧС, вертолет… нет, с ними не договоришься… Я сейчас нашим в ГАИ, вертолет вызовем, если надо в больницу в Москву! Он еще жив!

Оперативник схватил ребенка, сел в гущинский внедорожник – шофер газанул с места, врубил сирену.

Во вторую машину сели оперативник и Феликс, кричавший, что он не оставит сына.