Повелитель разбитых сердец - Елена Арсеньева

– Что за новости?

– А вот такие новости нынче, – гордо заявляет девица. – Естьодна женщина, у ей в квартире колонка нагревательная и дров запасец изрядныйесть, вот она и пущает приличных людей брать ванную .

– И сколько берет за купание?

– Да кто сколько даст! Сказывала она, ее барин перчаткикожаные потерял, так вот ежели кто даст перчатки, того она без очереди купатьсяпустит. И постираться позволит!

…Записываю наш с Дуняшею диалог, и вдруг меня пронзаетмысль: ведь ежели когда-нибудь попадется мой дневник в руки человеку, живущемув благополучной стране, в благополучное время, он не поверит, что сиепроисходило в реальности!

Да разве только сие? А как насчет супа из селедочных голов?

Впрочем, бог с ними, с головами, теперь не о них речь.

Цена за купание заломлена, конечно, непомерная. Перчаткинынче поистине на вес золота! Но мой брат Костя в прошлые времена был великийфрант. О дамских угодниках частенько говорят: менял-де женщин, как перчатки.Вот уж про Костю это можно сказать с полным правом! Насчет женщин ничего нескажу, Костя всегда очень тщательно скрывал свои романы, а вот насчет перчаток…Все это время я берегла его коллекцию, но, думаю, он простит меня, ежели явоспользуюсь одной парою, возьму замшевые, оливкового цвета. Они оченькрасивые, однако были великоваты Косте, оттого он их и не любил: перчатки-дедолжны обтягивать руку, словно вторая кожа, а эти топорщились на пальцах.

Боже мой, до чего же мне хочется вымыться в ванне! Вот ужепочти год обхожусь переливанием из тазика в тазик чуть теплой жидкости. Какоесчастье, что у меня стриженые волосы, с длинными было бы невозможно. Астирки?.. Вот мучение, в холодной-то воде! Помню, когда я училась, ни одна,даже самая неблагополучная курсистка или институтка не стирала себе сама. Навсех были дешевые прачки. Теперь все стирают сами: иногда по карточкам выдаютпо осьмушке мыла – мягкого, гнусного мыла…

– Дуняша, я согласна. Когда можно идти?

– Да вот хоть теперь же. Собирайтесь, а я подожду.

Собраться мне – совершенно как по пословице голому одеться!В два счета увязываю в узелок полотенце, заветный кусочек мыла, сохранившийсяеще с прошлых лет (он пахнет так, что Дуняша мечтательно заводит глаза), чистоебелье, чистую блузку и белый платок – надеть на мокрые волосы. После бани ихможно усмирить, только повязав платок. Иначе на голове образуется пышный ворохспутанных колечек. Сущее воронье гнездо! Отдельно увязываю свои постирушки ивонючее стиральное мыло.

Мы с Дуняшей выходим на лестницу – она вдруг проворнонаклоняется и что-то подбирает с полу:

– Ах я растяпа! Да вот же оно, письмо! Гляньте, барыня.

Смотрю на листок: грязный, захватанный, смятый вдоль ипоперек. Некогда это была очень дорогая «александрийская» бумага. Но листокдавно утратил плотность и гладкость. На нем неровным почерком, карандашомнаписано – «Вода».

И все, и более ничего.

– В самом деле… – вздыхаю разочарованно.

Дуняша смотрит торжествующе:

– А, не верили мне! Я ж говорила: сущая ерунда. Выкиньте, даи вся недолга.

Я сминаю листок, однако выбросить его прямо на лестницу немогу: видимо, комиссары еще не до конца выбили из нас прежние привычки. И хотьот ковровой дорожки, некогда покрывавшей ступеньки, от цветов, прежде стоявшихпо углам в вазонах, давно ничего не осталось, а разноцветный витраж выбит иокно заколочено фанерой, все же какую-то видимость чистоты в подъезде мыпытаемся поддерживать. Именно поэтому я сую листок в карман, чтобы выбросить наулице.