Томка и рассвет мертвецов - Роман Грачёв

Ноябрь 2009

Кафель. Рука, обмотанная вафельным полотенцем. Льющаяся из крана вода. Заунывное «вжик-вжик» — кто-то из «слонов» надраивает штаны, сидя на полу. Один из самых черных дней в жизни.

Худой и невысокий Кузнечик сгибается пополам, ловя ртом воздух, словно окунь на понтоне.

— Дыши, — говорит Ястреб. — Дыши, только попробуй тут загнуться у меня!

Кузнечик старается изо всех сил. Удар в солнечное сплетение был очень сильным — казалось, жизнь закончилась, будто кто-то выдернул из розеток все провода сразу. Еще несколько мгновений, и парень рухнет на пол. В какой-то момент и сам Ястреб осознает, что переборщил, поэтому в его обычно развязный и агрессивный тон подмешиваются нотки испуга.

— Дыши, сынуля, э!

Кузнечик опускается на одно колено. Несколько рывков, и из горла вырывается хрип. Он справился.

— Вот, уже лучше! — со вздохом облегчения констатирует Ястреб. — А теперь я не слышу ответа!

— Спа… — выдавливает Кузнечик, но тут же срывается в кашель.

— Не слышу!!!!

— Спаси… пасибо, как дома…

— Что «как дома»?!

— Как дома побывал…

— А теперь всю фразу целиком! До трех считаю! Раз…

Кузнечик всхлипывает, но из последних душевных сил (физическими его и так бог обидел), выдает:

— Спасибо, как дома побывал.

Ястреб опускает свободную от полотенца руку на его плечо, крепко сжимает. Он хочет, чтобы парнишка поднялся на обе ноги.

— Как самочувствие, боец?

Кузнечик молчит. Он не знает ответа на этот вопрос, потому что вопрос выбивается из сценария. Этому их не учили.

— Не слышу!

Кузнечик бросает полный скорби взгляд на Павла. Он ищет в нем доброго полицейского. Напрасен труд.

Паша отворачивается к зеркалу. Наткнувшись на свое отражение — малопривлекательное отражение человека, который позволяет своему сослуживцу и земляку издеваться над тщедушным интеллигентом — предпочитает перевести взгляд на «слона», сидящего на карачках возле мойки с одежной щеткой в руках. В этой чертовой комнате одни зеркала, как в каком-нибудь доме культуры, балетного станка не хватает.

— Самочувствие, боец!!!

— Нормально…

— Не нормально, а хорошо! Повторить упражнение?

— Не…

— Что?!

— Не надо.

— То-то.

Кажется, экзекуция подходит к концу. На Кузнечике лица нет, но он понимает, что на сегодня всё, можно вернуться в расположение и лечь в кровать. Этот день, мать его, закончился, завтра будет другой… такой же дрянной, но этот — закончен. Сколько таких дней придется ему перетерпеть и переждать? Девяносто — сто? Надо собраться, взять себя в руки.

Все это читается в его глазах. Легкий бриз облегчения.

Это не ускользает от внимания Ястреба.

— Мы чему-то радуемся, боец?

Кузнечик поспешно мотает головой.

— Тогда вали отсюда… и позови кого-нибудь из своих.

Кузнечик останавливается у двери, оборачивается с испугом.

— Кого?!

— Любого. Кого не жалко. Кажется, у вас еще парочка некрещеных осталась, нет? Давай, давай, шевели сухожилиями!

Когда Кузнечик уходит, Ястреб разматывает полотенце, осматривает костяшки пальцев.

— Чертовы доходяги, руки об них переломаешь. — Он протягивает полотенце Павлу. — Развлекись на следующем.

Павел отрицательно качает головой.

— Чего ты?

Павел отходит к одному из умывальников, ополаскивает лицо, снова смотрит на свое отражение, уже с короткого расстояния. Какие-то маленькие подлые глазки глядят с другой стороны зеркала. Павел никогда не думал, что ему придется отводить глаза от себя самого.

Стыд? Трусость?

Рядом появляется еще одно лицо. В той паре глаз нет ни тени сомнения.

— Рефлексируешь, старина? Забыл, как тебя здесь отметелили полгода назад?

— Помню.

— А чего тогда?

Павел предпочитает не отвечать. У него нет ответа. Точнее, все ответы дерьмовые. Проявлять великодушие и благородство здесь не принято. Не по-пацански. Здесь совершенно другая среда, чуждая для него, едва не сожравшая на первых месяцах службы, но он как-то приспособился, слился с местностью. Старался быть как все, чтобы сберечь себя и вернуться домой прежним. Худо-бедно выбрался, преодолел, наступив на горло своим песням. Получал под-дых и сапогом в зад, бегал, крутился, маскировался под одеялом, когда пьяные деды бузили ночью в казарме… теперь все позади, теперь уже собственная стометровка до дембеля стартовала. Он заслужил свое право не вмешиваться и не участвовать, он просто хочет дотащить эту чертову солдатскую лямку до финиша и вернуться домой. Вернуться к себе самому.

Ястребу всего этого не объяснишь.

— Слушай, земеля, — тот кладет руку ему на плечо. — Ты не прав. Думаешь, я не вижу, как ты им потакаешь? Злой полицейский, добрый полицейский… Ты мне дисциплину в роте разлагаешь, добряк. Они о тебя скоро ноги вытирать начнут. Нам это надо?

Павел не может бесконечно отмалчиваться.

— Нужно, чтобы они обязательно боялись?

Ястреб замирает с раскрытым ртом. Поворачивает Павла к себе. Но прежде чем сказать хоть слово, скашивает взгляд в сторону «слоника», надраивавшего свои штаны. Тот уже начинает прислушиваться к разговору, утомительное «вжик-вжик» щетки замедляет темп.

— Серый, погуляй.

— Я не могу все бросить, — подает голос «слон».

— Я в тебя сейчас что-нибудь брошу, душара.

— Я не душара!

Боец нехотя поднимается на ноги и удаляется в расположение.

— Кузнечика там поторопи! — бросает ему вслед Ястреб. — Борзые все стали, давно не летали по казарме.

Парни остаются в умывалке одни. Им никто не мешает. Ястреб приближается к Павлу, их лица разделяют сантиметры.

— Паша, Паша… Не мешай мне, если не хочешь вспомнить молодость.