Грабеж – дело тонкое - Вячеслав Денисов

А в четверг случилось даже больше того, что предсказывал Струге. Решетуха не только не признал в Андрушевиче человека, вломившегося в его квартиру, но и отказался от... золотого кулона в виде иконы «Неупиваемая чаша».

– Я только сейчас рассмотрел! – объяснял он в процессе, показывая драгоценность Левенцу, сидящему за столом. – На моем кулоне виньетка была, с двумя буквами – «М.Р.»! А на этом нет ничего, за исключением надписи «Спаси и Сохрани»! Не мой кулон!

Несмотря на все предупреждения Антона Павловича, Левенец не понимал, что происходит. Решетуха сознательно отводит удар от Андрушевича. Человека, в квартире которого были обнаружены прямые доказательства причастности подсудимого к совершению разбоя.

А еще постарался адвокат Решетухи. Складывалось впечатление, что он защищает не интересы своего подзащитного, а интересы подсудимого. При этом адвокат Андрушевича, исполненный гордого молчания, не открывает рта, а Решетуха даже не скрывает того, что удовлетворен происходящим.

– Ущерб мне возмещен! – орал Миша, очевидно полагая, что, кроме него, в зале суда еще масса глухих. – Я претензий к этому человеку не имею! Да и как иметь, если это не он?!

– Вы же говорили, что не видели напавшего? – бросил, не подумав, Павел Максимович. – Почему же уверены, что это не он?

– Ваша Честь, – по старинке обратился к судье адвокат Андрушевича – теперь в ходу «Уважаемый Суд», – вы придерживаетесь обвинительного уклона. Потерпевший достаточно ясно выразил свои мысли – он уверен в том, что подсудимый не нападал на него в ночь на двадцать восьмое декабря две тысячи второго года.

– Вы в другом месте замечания будете делать, – заметил Левенец. – Еще один подобный выпад, и я наложу на вас административное взыскание.

Посмотрев на притихшего мэтра, Левенец лег грудью на стол и дополнительно пояснил:

– За неуважение к суду. А если вы не понимаете, что я делаю, то я поясню. Хотя в этом плане утруждаться и не должен. Я пытаюсь выяснить, почему на следствии и в первом процессе потерпевший признавал вещь, обнаруженную в квартире подсудимого как свою, а сейчас – нет. Мне очень хочется знать, давал потерпевший ложные показания на первом процессе, будучи предупрежден об уголовной ответственности за это, или просто ошибался.

– Он ошибался, – поспешил вставить защитник Миши. – Уже после первого процесса он говорил мне, что очень переживает по этому поводу, и в связи с этим у него даже усилились головные боли.

Через полчаса Левенец закончил судебное заседание и объявил перерыв до следующего понедельника. Все получилось так, как говорил Струге.

Антон сам не понимал, почему он так увлекся этим делом. Его всегда притягивала к себе загадка, царящая в том или ином деле. Почти всегда он останавливал себя, понимая, что не имеет права вмешиваться в ход предварительного следствия, превышать свои полномочия в следствии судебном. Однако случай с Решетухой выпадал из категории дел, интересоваться которыми больше, чем того требует от него закон, он не мог. С одной стороны, негоже судье проявлять инициативу вне зала судебного заседания, с другой стороны, он чувствовал, что обязан помочь молодому судье. На данный момент Антон выяснил для себя два важных момента. Первый: Андрушевич не имеет никакого отношения к декабрьскому разбою в отношении Решетухи. Второй: разбой Решетухи – четкое воспроизведение предшествующих этому четырнадцати эпизодов в городе. Кто-то неугомонный и неустановленный разбивал горожанам головы и спокойно изымал из их жилищ самое дорогое. Кстати, насчет самого дорогого...

Вынув телефон, Антон набрал номер Пащенко.

Тот был на месте и в момент, когда снимал с телефона трубку, орал на кого-то в своем кабинете: «А если не можешь работать, пиши заявление и убирайся к... Подожди, пожалуйста, одну минутку...»