Любовник смерти - Борис Акунин

Сбежать-то Скорик сбежал, но теперь надо былои в самом деле как-то от железяки избавляться. Шёл, руки к груди прижимал, прутконцами вверх-вниз повернул, чтоб меньше в глаза бросался.

С Хитровки нужно было уносить ноги — даже неиз-за опасного Эраста Петровича, а чтоб знакомых в дурацком виде не встретить.Засмеют.

Зайти в кузню, где подковы куют, навратьчего-нибудь — вроде как кто из озорства или на спор железяку прикрутил. Вкузнях лбы здоровые. Может, и не такие уцепистые, как красивый барин, но ужкак-нибудь растянут, на то у них свой струмент имеется. Само собой не заспасибо — копеек двадцать дать придётся.

Тут-то и сообразил: а где их взять, двадцатькопеек? Последний пятиалтынный вчера “кроту” отдал. Или надуть кузнеца?Посулить деньгу, а после дать деру? Снова бегать, вздохнул Сенька. Кузнецы,если догонят, так отметелят своими кулачищами — хуже любого японца.

В общем, шёл, думал.

Поднявшись на Маросейку, увидал вывеску “САМШИТОВЪ.Ювелирные и златокузнечныя работы”. Вот оно, что нужно-то! Может, даст ювелирсколько-нисколько за серебряную монету из сумы, опять же копейки эти старинные.Не даст — часы Килькины заложить можно.

Потянул стеклянную дверь, вошёл.

За прилавком никого не было, но красивая птицапопугай, что сидела в клетке на жёрдочке, проорала противным голосом:

— Добррро пожаловать!

На всякий случай Сенька снял картуз и тожесказал:

— Доброго здоровьичка.

Хоть он был и птица, но, видно, с понятием.

— Ашотик-джан, опять дверь незаперта! — донёсся из глубины лавки бабский голос — чудной, спереливами. — Заходи, кто хочет!

Зашуршали шаги, из-за шторки выглянул человекнебольшого росточка, лицом смуглявый, с кривым носищем, на лбу вздет стеклянныйкружок в медной оправе. Пугливо спросил:

— Вы один?

Увидал, что один. Тогда побежал, зачем-тодверь на засов запер и только после повернулся к Скорику:

— Чем могу?

Да, такой огрызок железного прута не растянет,расстроился Сенька. А ещё про кузнечные работы написал. Может, у негоподмастерье имеется?

— Желаю кой-чего продать, — сказалСенька и полез в карман.

Ох, непросто это было, со стянутыми-то руками.

Попугай как заладит дразниться:

— Прродать! Прродать! Прродать!

Носатый ему:

— Помолчи, помолчи, Левончик. — АСеньке, оглядев с ног до головы, сказал. — Извините, молодой человек, но якраденого не покупаю. На то есть свои специалисты.

— Без тебя знаю. Вот, чего дашь?

И монету на прилавок шлёп.

Ювелир на Сенькины запястья покосился, однаконичего не сказал. А на серебряный кругляш глянул без большого интереса.

— Хм, ефимок.

— Кто-кто? — не понял Скорик.

— Ефимок, иоахимсталер. Монета нередкая.Они идут по два веса. То есть по весу серебра, помноженному вдвое. Ваш ефимок вхорошей сохранности. — Взял денежку, положил на весы. — Можносказать, даже в идеальной. Полноценный талер, шести с половиной золотниковвесу. Золотник серебра нынче — 24 копейки. Это получается… м-м… три двенадцать.Минус моя комиссия, двадцать процентов. Итого — два рубля пятьдесят копеек.Больше вряд ли кто-нибудь даст.

Два с полтиной — это уже было дело. Сенькаснова завернулся весь, полез в карман за чешуйками, высыпал на стойку.

— А эти чего?

Лепестков этих было у него ровно двадцать, ещёночью пересчитал. Плохонькие, конечно, копеечки, но если к двум с полтинойприбавить, это уж два семьдесят выходило.

Чешуйкам ювелир больше уважения оказал, чемефимку. Спустил со лба на глаз стёклышко, стал разглядывать одну за одной.

— Серебряные копейки? Ого, “ЯД”. Исохранность завидная. Ну, эти могу взять по три рубля штучка.

— По скольку, по скольку? — ахнулСенька.

— Поймите, молодой человек, — сказалювелир, взглянув на Скорика через стекляшку страшным чёрным глазом. — Предбунташныекопейки, конечно, не талеры и идут по другому курсу, но как раз недавно вЗамоскворечье вырыли очередной клад того времени, в три тысячи серебряныхкопеек, в том числе две сотни яузских, так что цена на них сильно упала. Нухотите, по три пятьдесят? Больше не могу.