Любовник смерти - Борис Акунин

Баба на спине разлеглась, глаза себе чем-точёрным прикрыла. Это у дядьки Зот Ларионыча супруга так же вот на ночь вату,шалфеем смоченную, на глаза клала, чтоб морщин не было. Дуры они, бабы, всякомуизвестно. Посмотришь на такую — жуть берет: будто дырья у ней на роже заместоглаз.

— Эй, тётенька, вставай! Не времядрыхнуть, — сказал Сенька, подходя. — Сам-то где? Дело у ме…

И поперхнулся. Не ватки это у ней были, ажижа. Застыла в глазницах, будто в ямках, и ещё по виску к уху пролилась. И нечёрная она была, а красная. Тоже и шея у Синюхинской бабы была вся мокрая,блестящая.

Сенька сначала зенками похлопал и только последопёр: перехватили бабе глотку и ещё глаза выкололи — вот как.

Хотел крикнуть, но вырвалось только:

— Ик!

Присел на корточки, на мальца поглядеть. И тотбыл мёртвый, а заместо глаз две тёмные прорехи, только маленькие — сам-то тоженевелик.

— Ик, — сказал Сенька. — Ик,ик, ик.

И потом уже икал не переставая, не могостановиться.

Попятился он от нехорошей лавки, споткнулся омягкое. Чуть не упал.

Посветил — пацан лежит, лет двенадцати. Ротразинут, зубы посверкивают. А глаз опять нету, повыколоты.

— Ой! — удалось, наконец, Сенькекрикнуть. — Ой, беда!

Хотел к двери дунуть, но вдруг из угла, гдетемно, послышался голос.

— Митюша, — позвал голос тихо,жалостно. — Ушёл он? Мамоньку-то не тронул? А? Не слышу… Вишь, что он,зверь, со мной сделал… Иди, иди сюда…

Там в углу висела ситцевая занавеска.

Скорик икнул раз, другой. Бежать или подойти?

Подошёл. Отодвинул.

Увидел деревянную кровать. На ней лежалчеловек, щупал руками мокрую от крови грудь. А глаз у него тоже не имелось, каку прочих. Наверно, он-то и был каляка Синюхин.

Сенька хотел ему объяснить, что и Митюшуэтого, и мамку, и мальца насмерть зарезали, но только икнул.

— Ты молчи, ты слушай, — сказалСинюхин, облизывая губы и вроде как улыбаясь. Сенька отвернулся, чтоб этойбезглазой улыбки не видать. — Слушай, а то сила из меня уходит. Кончаюсья, Митюша. Но это ничего, это пускай. Жил плохо, грешно, так хоть помру человеком.Может, мне за это прощение будет… Не выдал ведь я ему! Он мне всю грудь ножикомисколол, глаза вырезал, а я стерпел… Прикинулся, будто помер, а сам-тоживой! — Каляка засмеялся, и в горле у него забулькало. — Слушай,сынок, запоминай… Заветное место, про какое я говорил, к нему идти вот как: тыподземную залу, сводчатую, где кирпичные опоры, знаешь? Да знаешь, как незнать… Там, за правой крайней опорой, в самом уголку, нижний камень вынутьможно… Я искал, где от мамоньки бутылку спрятать, ну и наткнулся. Вынешькамень, отодвинешь, тогда можно будет другие снять, которые над ним сверху…Лезь туда, не бойся. Там потайной ход. Дальше просто: иди себе и иди… Выйдешьпрямо в камору, где сокровище. Ты, главное, не бойся. — Голос стал совсемтихий, так что Сеньке нагнуться пришлось — ещё и икота, проклятая, слушатьмешала. — Сокровище… Большущее… Все у вас будет. Хорошо живите. Тятенькулихом не поминайте…

Больше Синюхин ничего не сказал. Скорикпосмотрел на него: губы в улыбке растянуты, а сам уже не дышит. Преставился.

Перекрестился Сенька, потянулся покойнику, какположено, глаза прикрыть, да руку-то и отдёрнул.

Уже не икал, дрожал беззвучно. И не от страха— забыл про страх.

Сокровище! Большущее!