Кто последний к маньяку? - Марина Серова

До вечера я едва успела прийти в себя после посещения Виктора. Господи! Какая изломанная, мрачная душа! От него исходит какая-то гнетущая сила, пригибающая и давящая тебя, словно ты и впрямь – глина в его руках. И я чуть было не попала под этот гнет. Я чувствовала себя так, словно только что ускользнула от какой-то очень серьезной опасности.

А может быть, еще и не ускользнула, потому что мрачное беспокойство все еще владело мной. Я никак не могла понять его причину. Может быть, дело в вазе, которую он хотел назвать моим именем?

Близость разгадки охватила меня, я бесцельно бродила по комнатам, словно пыталась вспомнить какое-то слово, вертящееся на языке, но никак не выговаривающееся и поэтому вызывающее беспокойство и нервный зуд в душе.

Я незаметно для себя оказалась в спальне сидящей перед «Парижанкой» и внимательно ее разглядывающей. Ноги сами привели меня сюда.

Что он там говорил об этой вазе? Она его обманула? Он ждал от нее мрачной глубины, а она оказалась примитивной самкой?

Я смотрела на вазу, и, странное дело, у меня не возникало чувства опасности, которое охватило меня, когда он представлял своих жутких глиняных «женщин», обитавших в его мастерской.

«Лора»… «Немка»… «Серебряное горло»… «Парижанка» была не такая, как они. Она была спокойной, знающей себе цену женщиной. Странно. Я подумала о вазе как о человеке – «она была женщиной»…

Впрочем, что же тут странного – он сам называл их женщинами… Но мне почему-то стало страшно до ужаса, что новая ваза, которую он собирается назвать «Ведьмой», уже завтра будет стоять между жуткой «Лорой», чувственной «Немкой» и порочным «Серебряным горлом».

«Нет, – сказала я себе, – не будь я сама Ведьмой, если я допущу это! Пусть только попробует. Я разнесу всю его мастерскую к чертям собачьим!»

Эта мысль меня несколько успокоила. А раздавшийся тут же сигнал телефона окончательно отвлек от пугающих мрачных мыслей.

Звонил, конечно, Киреев.

Он лишь напомнил, что через час нам нужно быть в музее, и сообщил, что он заедет за мной на зеленом «пятисотом» «Мерседесе». И повесил трубку, не дав мне возможности поиронизировать по поводу смены его видавшего виды старенького «жигуленка» на новое средство передвижения. Интересно, где это он раздобыл «Мерседес»?

Все оставшееся время я украшала себя, как елку, всеми драгоценностями, какие только разыскала в своих шкатулках. В результате я выглядела, конечно, дико и безвкусно, но – «богато», тут уж никто возразить мне не смог бы. Куда уж «богаче»!

Славка, когда поднялся за мной и оглядел меня с ног до головы, только тяжело вздохнул, но промолчал. И на том спасибо…

…О том, как мы бездарно провели с ним эту дурацкую презентацию, мне просто вспоминать не хочется! Мы не заметили абсолютно ничего подозрительного.

На презентации не было ни одного неизвестного Славке человека. Я спрашивала его буквально о каждом, кто появлялся в зале с бриллиантовыми витринами, и о каждом он давал мне исчерпывающий ответ.

Мне со своими драгоценными елочными игрушками просто некого было ловить и провоцировать. Но чувствовала я себя – мерзко, дальше некуда. Я выглядела самой безвкусной женщиной из всех присутствующих в зале. На меня косились, обо мне шептались. Я ощущала себя полной идиоткой. Надо же так вляпаться. Меня расстраивало уже не столько то, что наша со Славкой затея провалилась и мои расчеты оказались неверными, сколько мой дурацкий вид.