Фамильный оберег. Камень любви - Ирина Мельникова

Анатолий проводил Бориса и Еву до оврага. Что-то крикнул им сверху, они ответили, но, что именно, Татьяна не разобрала. Поднялась со своего места Ольга Львовна. Посмотрела строго:

— Не задерживайся! Поздно уже!

— Я не потревожу вас, — быстро сказала Татьяна.

— Да тревожь, сколько душе угодно! — махнула Ольга Львовна рукой. — Теперь долго не засну! Ох, просплю завтра царство божье!

— Я скоро приду. Поговорю с Анатолием и приду.

— Все равно не засиживайся долго, а то за приятными разговорами время незаметно бежит. Ой-е-ей! — она схватилась за спину. — Продуло, что ли?

— Пойдемте, я вас провожу, — завхоз встал со скамьи, затушил окурок в пепельнице — банке из-под пива. — Роса выпала, ступеньки скользкие. Навернетесь еще, чего доброго.

— Ох, навернусь, дорогой мой, навернусь! — согласно кивнула Ольга Львовна и взяла его под руку. — Как бы я без вас обходилась, Пал Палыч?

— Скажете тоже, — смущенно прогудел завхоз и молодцевато расправил усы. — А что? Мы с вами еще хоть куда! Может, подружим, Ольга Львовна?

— Подружим, — засмеялась тихо камеральщица и снова схватилась за поясницу. — Вот разогнусь — и подружим!

Они ушли. Татьяна прикрыла глаза. Возбуждение не проходило, и спать не хотелось, но остаться одной и посидеть спокойно, расслабившись, без лишних мыслей в голове, когда еще придется? Но тут вернулся Анатолий. Устроился рядом, посмотрел искоса:

— Чего спать не идешь?

— Тебя решила дождаться. Скажи, в овраге правда кто-то был? Ребятам не могло показаться?

— Сразу двоим? — Анатолий с задумчивым видом выбил пальцами дробь на столе. — Жалко, что темно! Утром мы с Борисом походим вокруг, вдруг следы обнаружим. Не верю я, что там зверь был. Ну а если человек? Что ему нужно в сыром овраге? Ночью? Хотя… С чего вдруг обвал? Дождя не было, чтобы вода подмыла. Вот если копал кто? И знал, где копать. Эта домовина у меня из головы не идет. Явно, там старое кладбище. Православное. На нем хоронили людей из острога. Одно не пойму: почему за его пределами? В восемнадцатом веке это было не принято.

— С чего ты взял, что православное? А вдруг кыргызское? Или более позднее?

— Более позднее — вряд ли, хотя все может быть. Местные народы приняли православие в большинстве своем где-то к середине, даже к концу девятнадцатого века, а до этого хоронили покойников воздушным способом — на деревьях или специальных помостах. Завернут в кошму, затем в бересту. И только когда тело истлеет, кости сжигали со всеми вещами, что оставляли рядом с покойным. В Монголии вообще бросали трупы в степи и приманивали на них соболей. Вот такой, вполне житейский натурализм. Но есть сведения, что кыргызы своих знатных покойников кремировали сразу после смерти, в одежде, с оружием, убранством коня, причем посуду разбивали, уздечку и сбрую резали на куски, мол, на том свете все эти вещи примут первоначальный вид. Кстати, крещеных хоронили головой на запад, а некрещеных — на восток.

— Почему?

— Чтобы глаза умершего были обращены на восход солнца. Это означает, что наступит Утро вечности, состоится Второе пришествие Христа, а еще то, что усопший идет от заката жизни — запада, к вечности — востоку. Некрещеному в этом отказывалось! Пусть смотрит в вечную темноту! Судя по расположению домовины, покойник лежит как раз головой на запад, как принято в православии. Но посмотрим завтра, что там. Домовина, судя по всему, из лиственницы, значит, есть надежда, что костяк сохранился.

— А почему ж тогда рядом гроб оказался разрушенным?

— На это много причин. Давление пластов почвы, действие воды, из какой древесины изготовлен… Будем смотреть, может, еще что-то найдем. Завтра человек пять сниму с раскопа. — Он вздохнул. — Видишь, как получается. Планируем одно, а жизнь свои коррективы вносит. Но раз так получилось, придется перераспределить силы.