Последняя трапеза блудницы - Наталья Солнцева

– Не смей шпионить за мной! – раз и навсегда приказала она. – Не вздумай следить, куда я хожу, где и с кем провожу время. Я свободная женщина, заруби себе на носу! Хватит того, что полоумный старикан не давал мне шагу ступить и задалбывал тупыми вопросами. Будешь не в меру любопытным, придется с тобой расстаться.

Александрина любила Мурата, но свободу она любила больше. Свободу и деньги! Много денег. Поначалу он недоумевал, откуда она их добывала, потом предпочел не думать об этом. Так было удобнее им обоим.

Санди – распущенная, циничная и непреклонная – в любовных забавах не имела себе равных. В постели она словно меняла кожу, облик… становилась нежной, страстной, исступленной и ненасытной, раскаленной, словно пустыня. В минуты ласк ей можно было простить все, что угодно. Покойный старик Домнин готов был удушить ее, когда она уходила, и ползать у ее ног, когда она возвращалась. Она и пасынка прибрала бы к рукам, да тот оказался крепким орешком. Нашла коса на камень!

Ночь протекала беспокойно. Мурат то брался за телефон, порываясь позвонить, то подходил к окну, выглядывая во двор: не идет ли женщина в меховом пальто и высоких сапожках. Внизу не было ни души – только снег, черные тени, бледный свет фонаря.

Он выкурил все сигареты и отправился искать новую пачку: Санди имела привычку рассовывать их по карманам. Обшарив ее куртку на вешалке, молодой человек полез в шкаф… и отпрянул в изумлении: любимое пальто Санди из крашеного меха висело на плечиках. В чем же она ушла? А вот и ее сапоги на каблуках…

К утру Мурата сморило. Во сне к нему спустилась с небес распутная богиня любви… в ослепительной золотой наготе. Он протянул к ней руки… и его пальцы наткнулись на твердую гладкую поверхность…

– Ты… из золота? – вскричал он. – Ты не настоящая!

Богиня ничего не ответила, слезы покатились из ее глаз, и она громко зарыдала…

От этих горьких, отчаянных рыданий его сердце дрогнуло, он снова к ней потянулся… и пробудился.

Он лежал на диване, в темноте… а откуда-то раздавался женский плач… Мурат вскочил, включил свет и обомлел. На полу сидела Александрина, обхватив руками колени, и судорожно всхлипывала. Ее спутанная медная грива рассыпалась по спине, а лицо имело жуткий мертвенно-желтый оттенок.

– Я еще не проснулся… – прошептал он, не веря глазам своим. – Санди? Это ты?

Она не ответила. Мурат кинулся к ней, встал на колени, убрал волосы с ее лба… На руке остался след золотистой краски.

– Что с тобой? Где ты была?

Она вздрогнула, подняла безумные глаза, желтые на желтом лице, и начала срывать с себя черную спортивную куртку. Под ней ничего не оказалось. Все тело Александрины было вымазано краской, какой покрывают изделия из дерева или папье-маше, чтобы придать им вид золота или бронзы.

– Что это?

– Я убью его! Убью… – прохрипела она, прижимаясь к любовнику. – Он труп! Он… как он посмел? Подлец! Извращенец…

– В чем дело? Да говори же! – Мурат встряхнул ее, поднял и понес в ванную.

– Воды… смыть всю эту мерзость… – стонала она. – Скорее… воду, мыло! Проклятие…

Пока она стояла под горячим душем, а по ее великолепному телу стекала мыльно-золотая пена, Мурат сбегал в гостиную, достал из бара коньяк, налил в стакан на два пальца и принес ей.

– На, выпей.

– Не хочу! Не могу… ладно, давай… принеси еще… еще…

Смыть краску удалось не сразу. Обессиленная, Александрина дала закутать себя в махровую простыню и увести в спальню. Коньяк сделал свое дело, она заговорила.

– Это все он… ублюдок…

– Кто?

– Игорь… он запер меня в мастерской… набросился, как бешеный… разорвал одежду… раздел догола…

Она задыхалась, и Мурату пришлось бежать за сердечными каплями.

– После коньяка? – скривилась Санди. – А, все равно… выпью…

В спальне запахло ментолом и валерианой.

– Он тебя… изнасиловал?

– Он меня… рисовал! – взвыла она. – Связал, обмазал золотой краской и… там у него стоял загрунтованный холст… как будто нарочно… для такого случая… О-о-ооо! Ты себе не представляешь, как он меня напугал! Грозился убить, одежду сжечь, а тело выбросить в канализационный люк… он так убедительно говорил… Я уже попрощалась с жизнью, а этот маньяк схватил кисти и начал, как одержимый, бросать на холст мазки…

Александрина говорила, вздыхала, стонала, кусала губы, всхлипывала, опять говорила… говорила…

– Он вообразил себя Зевсом, а меня… Данаей… Знаешь эту историю?

Мурат не знал. Ум, эрудиция и духовные искания были так же чужды ему, как целомудрие, мораль и аскеза были чужды Санди. Какое ему дело до Зевса и прочих греческих богов? Из всех них одна Афродита вызывала отклик в его не отягощенной стремлением к совершенству душе.

– Отец запер Данаю в башню, куда не мог проникнуть никто из смертных. Зевс превратился в золотой дождь и проник к красавице…

– Поэтому твой придурок-пасынок и облил тебя золотой краской?

– Да… он просто помешался на живописи! Идиот. Фанатик…

Александрина простила бы художнику дикую выходку с раздеванием и даже то, что испугал ее до полусмерти. Самый страшный грех Домнина заключался в его стойкости к женским прелестям роскошной вдовы. Он не попытался овладеть ею физически, он совершил над ней насилие тем более оскорбительное, что это было насилие не над ее плотью, а над ее формами, над той дивной красотой, которой наградил ее Создатель… и к чему сама Александрина, по сути, не имела отношения.

Окончив свой творческий акт, художник выдохся, как выдыхается любовник после неистовой ночи. Он молча бросил мачехе уцелевшую одежду и отпустил восвояси.

– А зачем ты пошла к нему в мастерскую так поздно? – наивно спросил Мурат. – И вообще… зачем?

– Это все, что тебя интересует? – взвилась Александрина.