Шалости нечистой силы - Татьяна Гармаш-Роффе

– Ну ладно… Я просто хотел удостовериться, что с тобой…

– Все в порядке.

Виктор замолчал. Больше ему сказать было решительно нечего.

Наконец он неуверенно проговорил:

– Я тогда пойду, да?

Неуверенно, конечно, а как же еще? Он вовсе не был уверен, что можно было считать Веру «в порядке»!

Вера не ответила. Она сидела на диване, отвернув голову к окну, и Виктор видел ее легкий профиль, мягко подсвеченный неярким зимним светом. До сих пор он все больше избегал смотреть на Веру, пряча глаза по углам комнаты, цепляясь за книжные шкафы и вазочки, а вот теперь засмотрелся. Он думал о том, что этот прохладный и чарующий свет ей идет, каким-то странным образом с ней сочетается, будто исходит не от окна, а от нее самой…

Вера все не отвечала, и Виктор не знал, означает ли ее молчание, чтобы он уходил, или она просто не услышала его вопроса…

– Вера… – позвал он, – я пойду, наверное…

Она обернулась к нему с таким выражением, словно напрочь забыла, что он находится в комнате. Должно быть, и вправду забыла, потому что не успела защитить лицо маской спокойствия: в глазах ее было столько боли, что у Виктора все сжалось внутри. На этот раз он, забыв смутиться, откровенно и тревожно вглядывался в ее тонкие исстрадавшиеся черты, в горькие складки у нежного рта, думая, что этой женщине будет побольше лет, чем ему показалось сначала, – под сорок, пожалуй, будет; вспоминая слова фельдшера: «Первый раз вижу, чтобы жена так мужа любила…»

Он не мог встать и уйти. Он чувствовал, что его присутствие мешает Вере, заставляя ее возвращаться с планеты безнадежной и неизлечимой боли на землю.

Он не мог ее оставить – и не знал, как остаться.

Он медлил. Искал и не находил ни предлога, ни темы для разговора… Вера молчала, снова отвернувшись к окну.

– А можно мне… Стакан воды можно?

Вера вновь повернулась к нему, но уже с тем безмятежным выражением, которое напрягало его еще больше, чем обжигающая боль, плеснувшаяся из ее глаз несколько минут назад. Вера даже легонько улыбнулась:

– Минеральной?

Не верил он этой улыбке, ох как не верил! Лучше бы плакала, в истерике билась, чем так улыбаться!

Она пошла на кухню и, огибая угол, задела за него плечом и пошатнулась.

Виктор подлетел, подхватил.

– Что ты, что ты, миленькая? Тебе плохо?

– Слабость просто… Ночь не спала…

Ну да. Он тоже не спал, однако к стенкам не припадает!

– Пойдем, пойдем, миленькая, тебе надо в постельку лечь…

Вера послушно дала привести себя в спальню, где Виктор осторожно опустил ее на кровать и прикрыл одеялом, подумав мимоходом, что неплохо было бы ее переодеть в ночную рубашку – вон ту, из синего шелка, висевшую на спинке стула возле кровати… Но такой фамильярности он себе позволить не мог. Хоть он и врач, но кто его сюда звал в этом качестве? Пришел как неизвестно кто. И неизвестно зачем.

Впрочем, в конечном итоге произошло именно то, чего он подсознательно и желал: увидеть Веру в постели, спящую, пусть даже не совсем здоровую, но в постели! Это куда лучше, чем взгляд в окно: как бы сама за взглядом не проследовала в том же направлении…

Виктор пощупал ее пульс, послушал сердце, подумал, достал из своего кейса упаковку со шприцем, сломал ампулу и вкатил в тонкую безжизненную руку укол: пусть спит человек, пусть отдыхает. Проснется поздно, вялая, слабая, но не беда; может, голова будет болеть – тоже не беда; главное – чтобы расхотелось руки на себя накладывать. Для самоубийства нужна какая-никакая, но энергия: будь то энергия отчаяния или истерики, будь то энергия мужества… Так вот, у Веры этой энергии не будет – никакой. Будет головная боль, и вся ее забота будет – анальгину выпить… И лечь обратно в койку.

Вот и хорошо: «Спи спокойно, дорогой товарищ, сон твой бережет…» – почему-то вспомнился школьный Маяковский. «Народный комиссар», конечно, Виктор добавлять не стал, оставил многоточие.

А в многоточии угадывалось «Виктор».