Умереть, чтобы жить - Марина Крамер

Что сорвется с языка — то на весь свет.

Японская пословица

Ника ехала домой в полупустом вагоне метро и никак не могла отделаться от неприятного ощущения, оставшегося после переписки с Бальзановой. Почему Людмила не сказала всего этого вслух? К чему такая конспирация? Хотя, если судить по камерам над лифтами, в зале заседаний их просто не могло не быть. А это означает только одно — Людмила знает о смерти Натальи Луцкой больше, чем хочет показать своему супругу. И это может представлять опасность не только для нее самой, но и для Ники.

— Во что я опять влипла? — пробормотала Стахова вслух и тут же покосилась на сидевшего рядом паренька. Но тот был в наушниках и, похоже, вообще ничего вокруг не замечал.

«Вот — я уже по сторонам совершенно открыто оглядываюсь. С этого все и начинается. Самое отвратительное, что отказаться я теперь не смогу — мне дали понять, насколько сильно заинтересован в статье инвестор, а это значит, что меня будут контролировать. И вряд ли дадут спокойно уйти, если что. Не сомневаюсь, что возможности у них имеются».

Мысли были далеко не радужными, настроение — соответствующим…

Время до шести она скоротала за ноутбуком, пытаясь собрать как можно больше информации о Людмиле Бальзановой. Но та оказалась сродни Луцкой — ни фотографий, кроме официальных, ни личных откровений.

— Странные бабы какие-то, нетипичные, — пробормотала Ника, разглядывая снимок в статье об открытии храма в Подмосковье, на котором были изображены и Бальзановы, и Луцкие. — Или, может, потому, что мужья такие православные? Между прочим, это версия годная… Не любят они подобных демонстраций, может, потому и нет в Сети ничего особенного… надо спросить, — она сделала в блокноте пометку и снова погрузилась в изучение материала.

Без пятнадцати шесть Ника спохватилась и начала лихорадочно собираться. Бросив в сумку блокнот, карандаши и диктофон на случай, если Бальзанова разрешит вести запись, она выскочила из квартиры, едва не налетев на соседку, возвращавшуюся с прогулки с детьми — те галдели, как восточный базар.

— Здравствуйте, Вероника, — роясь в сумке, проговорила соседка. — Скажите, у вас ключ в общей двери не заедает? Я сейчас еле открыла.

— Не замечала, — отозвалась Ника, стараясь вспомнить, как сама открывала дверь, вернувшись с работы.

— Ну, возможно, это у меня что-то. Говорила ведь Глебу, что в мастерской все равно один в один не выточат.

— Вы потеряли ключи? — машинально спросила Ника, направляясь к двери.

— Да, представляете — вчера днем. Мне показалось, что я их просто из сумки выронила и не нашла. Я ее на детской площадке во дворе оставила всего на секунду — Кеше брюки отряхнуть, поворачиваюсь, а она упала со скамейки, все вывернулось на землю. Ну, мы собрали, через час домой пошли — а ключей нет. Обшарили всю площадку, но кто-то, видимо, подобрал.

Ника почему-то насторожилась:

— А кто-то еще на площадке был, кроме вас?

— Конечно. Как раз солнышко выглянуло, полно народа было, — соседка наконец открыла дверь и по одному втолкнула в квартиру всех троих ребятишек. — Степа, помоги Кеше разуться, и идите все мыть руки, — распорядилась она.

— А незнакомый кто-то был? — продолжала Ника, досадуя на себя за дотошность и понимая, что из-за этого опаздывает на встречу с Бальзановой. Но ситуация с ключами почему-то показалась ей важной.

— Да подростки какие-то курили на лавке под деревом, мы их еще выгнать пытались. Но вы же знаете, какие сейчас наглые дети… — из-за двери раздался детский плач, и соседка, извинившись, заторопилась: — Вы простите, Ника, пойду, а то поубивают друг друга…

Стахова вышла на лестничную площадку к лифтам и попробовала запереть и отпереть общую дверь своим ключом — он проворачивался легко, видимо, у соседки все-таки дело было в дубликате. Это немного успокоило Нику, и она шагнула в кабину подъехавшего лифта.