Две причины жить [= Последняя песнь трубадура ] - Евгения Михайлова

Расписной самовар кипел уже не первый час. Филипп Нуаре пил чай с клубничным вареньем. Сергей Кольцов — все больше водку. На столе лежали свежая плетенка, помидоры и огурцы. Поскольку уборщица придет только утром, Филипп старался посуду не пачкать.

— Я в растерянности, Серж. — Филипп капнул водки себе в чай. — Моя задача — помогать Дине выйти из ее проблем, а не попадать за ней в криминальные истории. Как это так? Тысячи сиделок ухаживают за больными, но именно в нашем случае больную пытаются убить?

— Это ошибочное мнение, Фил, будто те больные, которых мы,не знаем, либо выздоравливают, либо тихо угасают своей смертью. Не стану называть точных цифр, я официальной статистики не знаю, да и нет ее на этот счет. Но скажу тебе как бывший следователь Генпрокуратуры: у нас убивают больных, стариков и детей, возможно, чаще, чем в других странах. Я могу рассказать тебе случаи, от которых твое французское сердце кровью обольется. Да, собственно, возьми любую газету, почитай хронику происшествий: дочь задушила мать за квартиру, мать по пьяни выбросила ребенка с десятого этажа, муж расчленил жену и разбросал по помойкам куски тела вокруг своего же дома! Да что там!

Я недавно просто обалдел: статья на полосу с фотографиями — семнадцатилетний внук изнасиловал семидесятилетнего деда.

— Мой бог, Серж! В любой стране есть безобразные преступления, но за каждым из них следует большой показательный процесс. Если общественность знает…

— Если хочет знать, старик. А если не хочет, то кто и ради чего станет затевать процесс? Кто заплатит адвокату за старика, ребенка, бедную женщину?

— Но правосудие не может определять только денежный фактор.

— Боюсь, что может. В отдельно взятой стране в отдельно взятый период.

— Да, это марксизм. Бисмарк говорил: «От этого бухгалтера Европа еще наплачется». Но Европа — опытная старушка, а Россия…

— А Россия — мать моя, родина. За что мы с тобой, Фил, сейчас и выпьем.

— Мы, конечно, выпьем, хотя за нее как раз не стоит пить.

— Ладно. Клиника у нас теперь охраняется. Дело Тамары постараемся выиграть. Центр по защите гражданских прав, может, создадим. А Динка?.. Давай скажем ей все как есть? Надоело дурить человека.

— Это очень личный вопрос. И он не мой. Я не могу решать. Мы имеем дело с волей очень своеобразного человека, одинокого, странного, ранимого. Он искал родных людей, но, когда нашел, остановился. Понимаешь, не решается приблизиться, нарушить свою и чужую жизнь. Но и оставить их без своей опеки уже не может.

— Дядька с прибабахом.

— Да, но ты знаешь, во сколько оценивается этот «прибабах»?

И они оба залились безудержным, никак не трезвым смехом.

Дина влетела в квартиру.

— Топик, ты не представляешь, что у меня. Давай быстро прошвырнёмся, покушаем и посмотрим.

Пес с готовностью завилял хвостом. Через час он, сытый и помытый, возлежал на подушках, а Дина раскладывала на кровати содержимое шкатулки. Сапфировые серьги с бриллиантами. Такое же колье. Длинное ожерелье из белоснежного жемчуга и короткая нитка черного жемчуга, крупного, отборного, отсвечивающего всеми цветами радуги. Небольшие серьги — звезды из изумрудов. Кулон — сердечко из рубина на необычной золотой цепочке. Серьги очень сложного, филигранного рисунка из белого золота с крупными белыми и черными жемчужинами. Изумрудная капля на золотой нитке. Бусы из разноцветных камней — сапфира, рубина, изумруда, топаза. Серьги из золотистого топаза. Брошь в форме цветка из синего сапфира с желтым посередине. Брошь-кулон — тончайшая золотая роза. Господи! Прямо как та, у Паустовского. Дина стащила к кровати три настольные лампы, зажгла несколько свечей, открыла шкаф в поисках нарядного платья, но ничего достойного не нашла. Попробовала примерять драгоценности с ситцевой ночной рубашкой. Но это вносило комизм в роскошь ситуации. Дина сбросила рубашку. Надела сапфировые длинные серьги и колье, ожерелье из белого жемчуга обернула вокруг талии. Вынула заколку из волос. Близко подошла к большому зеркалу.