Искушение Тьюринга - Давид Лагеркранц

– Ступай в свою комнату, – велела мать.

Леонард затаился за дверью. До него доносились лишь обрывки разговора. Мальчик подошел к окну, долго смотрел на море и черную рыбацкую лодку, но в конце концов не выдержал:

– О чем ты с ним говорила? О чем?

Мужчина в шлеме к тому времени успел покинуть дом.

– Успокойся, Леонард, – ответила мать.

По ее голосу он понял, что случилось самое страшное из всех возможных несчастий. Прежде чем прояснились детали, мальчик услышал о некоем мужчине, попавшем под товарный поезд, шедший из Бирмингема. И что есть основания полагать, что этот мужчина – его отец, поэтому мать должна пойти взглянуть на тело. В общем, если существует наиболее подходящее время для молитв, то оно настало.

Но надежды рухнули сразу. «Я сирота, сирота…» – повторял про себя Леонард, как будто лишился не одного, а обоих родителей. Поэтому он не был особенно шокирован, когда мать вернулась с опознания. Она остановилась на пороге – с пронзительно красными губами и глазами настолько узенькими, что казалось удивительным, что она вообще видит. «Отец умер, его больше нет», – объявила мать, как будто вся дальнейшая жизнь должна была стать не более чем необязательной иллюстрацией к этой фразе.

Леонард должен был как-то отреагировать – слезами или истерикой. Но единственное, что он помнил, – как сломал стул эпохи королевы Анны. Это дало выход скопившемуся внутри безумию, тем более что совершалось осознанно и методично, пока не треснули, разломавшись на части, три ножки, а затем и спинка.

Мать молча наблюдала за его действиями и только под конец откомментировала их одной-единственной фразой:

– Этот стул ему никогда особенно не нравился.

Буквально сразу – как будто ее горе не нуждалось в переходных стадиях – она погрузилась в оцепенение, выглядевшее со стороны как смирение или успокоение. Вечерами играла на фортепиано что-то светлое и счастливое, словно раскладывала пасьянс, и с особенной любовью и тщательностью расчесывала волосы. Таким образом мать могла обмануть кого угодно, только не Леонарда. Он-то чувствовал, как вокруг нее вибрирует воздух.

Отчаяние просачивалось сквозь щели в двери ее спальни. Мать даже начала говорить о нем вслух, как будто вдруг поняла, что все равно ее выдает язык тела. Когда за обедом она улыбалась и рассуждала о погоде, мальчику хотелось кричать: «Ну заплачь же ты, наконец!» Но дальше намеков и смутных желаний дело не заходило, и тогда он ушел в себя. Подолгу прогуливался вдоль побережья или железной дороги, с тем настроением, с каким люди обычно ходят на кладбище.

Ему потребовалось время, чтобы сориентироваться в ситуации. Нет, никто так и не снизошел до объяснений. И все шло бы, как шло до того, если б не та находка возле ржавой силосной башни и двух похожих на остроконечные шапки кустов. В траве, рядом с рельсой, лежала черная отцовская перчатка с отворотами гармошкой. Еще не поняв, в чем здесь дело, мальчик почувствовал, что набрел на что-то важное, на решающую улику. Отныне смерть отца перестала быть просто несчастным случаем. Она превратилась в тайну, которую нужно было разгадать. Снова и снова мальчик спрашивал себя: выпала ли эта вещица из кармана отца случайно? Что, если он швырнул ее в гневе? Или даже положил рядом с рельсой в качестве зашифрованного послания?

В надежде разгадать символику загадочной находки, Леонард стал выискивать, что есть в художественной литературе о черной перчатке. Одновременно он пытался представить себе отца накануне смерти. Спрашивал себя, правду ли говорят, что в последние минуты жизнь словно спрессовывается и проходит перед глазами в самых значимых своих моментах. Если с отцом было такое, то каким предстал ему тогда Леонард? Что он делал? Был ли он радостен или, наоборот, глубоко несчастен?

День за днем проходили в интенсивных поисках, но в результате Леонард снова и снова возвращался к самому себе. Отец довел семью до разорения – вот все, что ему удалось уяснить той осенью. Несчастный заплутал в розовом тумане никчемных грез и неоправданных надежд на спасение. В результате у матери не осталось денег на колледж «Мальборо».

И все-таки он ушел оттуда не сразу, благодаря тетке Вики и стипендии по математике и английскому языку. Таким образом Леонард еще некоторое время продержался вне стен родительского дома, чему был рад. Но жизнь сделала неожиданный поворот: началась война. В октябре 1939 года мальчик стоял на вокзале, увешанный коричневыми сумками, и чувствовал, как мир разваливается на куски. Повсюду его окружали солдаты. Рядом заплакал ребенок, и мать, в шляпке которой сверкала серебряная булавка, погладила Леонарда по голове. Умилительная картина, если смотреть со стороны. Мать говорила правильные вещи:

– С тобой все будет хорошо, Леонард. Только не забывай писать мне.

Но слова ее звучали пусто.

Она только разыгрывала любящую мать. Губы прижимались к его щеке, в то время как глаза стреляли по сторонам в поисках нового супруга. Леонарду казалось, что мать сходит с ума при виде богатого мужчины. Даже если на самом деле это было не так, он видел, что больше не нужен ей, что она отвернулась от него и смотрит в сторону новой жизни, где ему места нет. «Почему ты больше не любишь меня?» – кричал его взгляд.

Так или иначе, ее преступление не имело неопровержимых доказательств, вроде дымящегося пистолета. А значит, оставалась надежда на то, что он ошибается и материнская любовь никуда не делась. Что это горе на некоторое время отняло у него мать.

И все-таки что-то в ней умерло. Уж лучше б она влепила ему пощечину там, на вокзале, – боль была бы меньшей, чем от этих ее слов:

– Ты станешь гордостью своей школы… Ты у меня такой талантливый… Только остерегайся драчунов и скандалистов…

В вагоне стоял запах моющих средств и алкоголя. Когда поезд тронулся, мать на перроне показалась мальчику такой маленькой и жалкой, что он устыдился своих подозрений. Но в следующий момент боль нахлынула снова. И тогда Леонард достал дневник и сделал запись, которая в лучший день могла бы, вероятно, послужить началом чего-то более значительного: «Быть сильным, быть сильным…»

Но где ж ему было взять силы? Только не в колледже «Мальборо», где чувство неприкаянности терзало еще сильнее, чем дома после смерти отца. Леонард ненавидел колледж. И не только по общеизвестным причинам, как то: плохая еда, лишенные воображения учителя или садисты-старшеклассники. Леонард жил в корпусе «А», называемом в просторечье «кутузкой». Он на собственном опыте знал, что за тоскливое дерьмо крикет и регби и каково на самом деле приходится тем, кто считается «надеждой школы».

И все-таки главные причины ненависти были другие.