Искушение Тьюринга - Давид Лагеркранц

Тогда, в годы войны, колледж был переполнен. Из школы в лондонском Сити в «Мальборо» эвакуировали четыреста с лишним мальчиков. Леонард надеялся, что ему удастся затеряться в этой толпе, но долго оставаться незамеченным ему не пришлось. Однажды, поднимаясь по лестнице А-корпуса, он был остановлен двумя парнями.

– Стой, поговорим…

Рослый, сутулый Рон, похоже, уже начинал лысеть. Во всяком случае, на его белобрысой макушке красовалось нечто напоминающее миниатюрную тонзуру. Грег был темноволосый крепыш среднего роста. Отличный игрок в регби, он имел проблемы с успеваемостью. Но, являя собой безошибочно узнаваемую с первого взгляда смесь брутальности и тупости, отличался неистощимой изобретательностью во всем, что касалось издевательств и пыток. Смерив Корелла долгим взглядом, Грег так и не нашел, к чему придраться. Что, впрочем, только больше его раззадорило. Грегу вдруг вспомнились школьные правила. Согласно одному из них, ученик должен были носить книги слева, обхватив их рукой. И непременно аккуратно сложенной стопкой, чтобы не задевать других. Таким образом школьная администрация заботилась о сохранности учебников. А может, просто хотела дать повод старшим ученикам поиздеваться над младшими, кто знает…

Так или иначе, Грег смотрел на учебники под мышкой Леонарда.

– Послушай, парень, – сказал он. – Твои книги как-то уж очень выпирают…

– Ну… – недоуменно протянул мальчик.

– Представляешь, что будет, если все станут так носить свои книги?

– А ты представляешь, что будет, если все станут приставать друг к другу на лестнице с разными идиотскими замечаниями?

Это была дерзость, граничащая с бесстрашием, особенно для скромника Леонарда. Но, поскольку из посторонних рядом никого не оказалось, оценить ее было некому.

Грег же не любил бесстыжих остряков. Поэтому, боднув Корелла в грудь, приказал ему двадцать раз сбежать и подняться по лестнице – наказание вполне в духе А-корпуса. Пока Леонард бегал, оба истязателя наблюдали за ним с лестничной площадки. До сих пор у Корелла не было оснований стыдиться собственного тела. Он никогда не задумывался над тем, красивое оно или уродливое. В тот день он узнал, что у него девчоночий зад.

– Ой, какая попка! – цокал языком Грег.

И оба разве что не катались по полу от хохота.

Леонард так и не понял, большой у него зад или маленький. Иметь девчоночий намного позорнее, чем, скажем, прослыть идиотом или трусом, – это единственное, что он зарубил на носу в тот день.

У мальчика возникло чувство, будто он исчезает, растворяется с каждым новым витком, так что здесь, на лестнице, его остается все меньше и меньше. Потому что, как Леонард ни ненавидел своих истязателей, себя он стыдился и ненавидел еще больше. Мысли вдруг забились куда-то, словно испуганные мыши. Им просто некуда было бежать – ни внутрь себя, ни наружу.

С того дня жизнь Леонарда Корелла изменилась. На уроках он по-прежнему блистал, особенно на математике и английском. Но уже не был лучшим. Словно некая сила вдруг пресекла его стремление двигаться вперед, его жажду знаний и любознательность. Все чаще мальчик стеснялся поднимать руку и становился все меньше и незаметнее. Он изменил сам себе, тому Леонарду Кореллу, который некогда был и которым он еще надеялся стать. Странная идея, но она росла в нем и крепла. Леонард уже не находил в себе силы вернуться к своему утраченному «я» и тогда стал молить Бога помочь ему в этом.

Он все ждал – что-то произойдет. Кто-то должен был появиться – учитель, новый друг или девушка, – кто помог бы ему по кусочкам собрать себя, прежнего Леонарда Корелла. Он должен был стать чем-то большим – успешнее, богаче, красивее нынешнего забитого ученика пансионной школы. Но время шло – все оставалось как есть. Каждый новый день не приносил Леонарду ничего, кроме новых разочарований и унижений. С годами он научился смотреть на жизнь трезвее, но надежда на чудо, мысль о внезапной перемене к лучшему не покидала его. Если она исчезала, то лишь на время. Периоды пессимизма сменялись внезапными озарениями, когда Леонарду вдруг казалось, что он почти у цели.

Расследование смерти Алана Тьюринга неожиданно пробудило в Корелле собственные давнишние иллюзии и упования.