Бородавки Святого Джона - Инна Бачинская

Женщина, потерявшая память, сидела в спальне на оттоманке красной кожи и внимательно рассматривала себя в зеркале. Лицо в зеркале было чужим. Так не бывает, думала она в отчаянии. Не может быть! Хоть что-то должно появиться, зацепка, мысль, проблеск, картинка. Хоть что-то! Это я… Валерия…

– Валерия, – повторила она чужое имя, прислушиваясь к звуку, ожидая озарения. – Валерия!

У нее не осталось ничего: ни детства, ни друзей, ни семьи. Ее выбросили из жизни, стерли, как ненужное слово в тексте. Она даже не знает, что произошло, кто проделал с ней все это. Она ехала в поезде в Севастополь… Севастополь? Название города казалось чужим и безликим, за ним ничего не стояло.

Муж… Андрей… Она вспомнила прикосновение его руки… голос… фальшивые интонации… Потеря памяти о себе и мире обострила ее восприятие. Психика защищалась, вынужденная полагаться лишь на инстинкты.

«Как мы жили? – подумала она. – Особой радости он не испытал, был растерян… Старался придать теплоту голосу. Старался изо всех сил…»

Она почувствовала усилие, которое он сделал над собой, взяв ее за руку, там, в машине, назвав по имени. Она вспомнила выражение его лица, когда он утром появился на кухне. Раздражение, мелькнувшее в глазах… Она сжалась – что-то не так? Он поспешил уйти из дома, хотя должен был остаться с пострадавшей женой… Разве нет? Она ощутила мгновенное его колебание… прикосновение губ к виску… он даже дышать перестал. И с облегчением выскочил из дома.

Он называет ее «Валерия»… Разве у нее нет «домашнего» уменьшительного имени… например, «Лерка»… «Лерочка»…

– Лерочка, – повторила она. – Лерочка. Я – Лера. – Ей показалось, что где-то глубоко внутри возник тонкий и слабый отголосок узнавания. Возник, на долю секунды замер и растворился без следа…

То, что она чувствовала, говорило, увы, о том, что не все в порядке в датском королевстве. И это чувство заставляло ее сжиматься от страха. Она походила на человека в кромешней тьме, ожидающего неизвестно чего – удара, нападения… Чужого шепота в ухо или дыхания было бы достаточно, чтобы она рванулась с места и убежала в ужасе без оглядки… Ее легко обмануть… Кто угодно может окликнуть ее на улице, в театре… подойти, улыбаясь во весь рот, сказать: «Привет, старуха! Ты куда пропала? Мы уже с ног сбились, обыскались!» Или: «Видели тебя в шикарной тачке с отвальным мужиком…» Или… да что угодно. Ее может побить обманутая жена прямо на улице, сумочкой. Какая-нибудь толстая тетка может потребовать вернуть долг, а неизвестный мужчина взять за локоть и прошипеть в ухо: «Думаешь, упала на дно и с концами? Нет, ты заплатишь за все!»

«Я беззащитна, я даже не знаю, что я такое, – думала она в отчаянии. – Стерва, грешница, святая, добрая или злая. Я должна верить тому, что говорят про меня. Мне навязывают чью-то жизнь, убеждая, что она моя. Мне будут говорить: это плохо, а это хорошо, будут учить с нуля, потому что я – пустая оболочка. Пустая оболочка личности… У меня нет выхода».

Пустую оболочку наполнят чужим опытом, чужими понятиями добра и зла, чужой памятью, всем тем, что личность собирает по крупицам всю жизнь начиная с детства… В итоге получится… монстр… кадавр… зомби. Мое «я» исчезло, мелькнуло белой птичкой высоко в синеве… Или это была душа?

Ждать. Ждать, пока вернется память. Душа. Затаиться и ждать. Играть. Нужно выжить. А потом… потом…

Богатый дом. Неужели я живу здесь? Дорогая мебель, дорогие безделушки, дорогая одежда. Самая современная электроника. Сверкающий бар.

Это ее дом? Ее спальня? Драгоценности? Духи?

Мой дом? Моя спальня? Мой… муж?

Она рассматривает себя в зеркале. Несчастные глаза… Придать уверенность взгляду! Синева под глазами. Убрать! Бледные щеки – подкрасить! Опущенные углы губ приподнять! Она пытается улыбнуться. Улыбка получается болезненная, и лицо становится еще несчастнее. Ранние морщинки, вокруг глаз, в уголках рта. Может, они от смеха? На фотографиях Валерия… Я! На фотографиях я смеюсь… в глазах радость… прекрасные волосы… Она проводит рукой по стриженой голове. Она не помнит, когда с ней проделали это. Тупыми ножницами, в спешке. Человек, который ее стриг, вложил в действо свои возмущение, презрение и ненависть. За что? Волосы колют ладонь. Она пропускает короткие прядки между пальцев. Они разной длины. Темнее, чем на фотографиях.

…Она рассматривает снимки из альбома. Он оставил альбом на кофейном столике в гостиной, сказал, посмотри, а я вечером объясню, кто есть кто.

Красивая. Полная радости и света. Я? Почему же он не рад? Растерян? Почему он ушел? Не ушел – убежал! Он не любит ее… меня. Почему? У него другая? Или… у меня другой?

…Она переворачивает тяжелые страницы альбома. Вот на веранде загородного дома за столом группа людей. Андрей в рубашке с расстегнутым воротом улыбается, глядя на рослого красавца с ножом, режущего мясо, рядом с красавцем – она, Валерия, касается плечом его плеча – незаметно, как бы случайно, и говорит что-то сидящей рядом женщине с маленькой гладковолосой змеиной головкой. Та слушает, взгляд исподлобья устремлен на красавца с ножом. Дальше – толстый смеющийся мужчина с торчащими светлыми патлами, с массивными локтями, прочно расставленными по обе стороны громадной тарелки со снедью, – уворачивается от кулака женщины с вьющейся рыжей гривой. Она кричит что-то, раскрыв рот, и целится немаленьким кулаком ему в плечо. Еще один мужчина – с длинной лошадиной физиономией и близко посаженными глазами. Маскирующий лысину на голове жидкими пегими прядями, искусно зачесанными справа налево. Косматые брови. Торчащие уши. Не красавец, но чувствуется, что человек основательный и надежный. Слегка выпадает из беззаботной компании.