Давайте все убьем Констанцию - Рэй Брэдбери

— Не дергайся! — пробормотал Крамли.

— Да ты посмотри, что он творит с этими бесценными сокровищами! Пусти, чтоб тебя!

Я ринулся к куче и схватил две или три первые полосы.

На одной Рузвельт победил на выборах, на другой он скончался, на третьей его выбрали снова, и еще были Перл-Харбор и Хиросима в самом начале.

— Господи Иисусе, — прошептал я, прижимая к ребрам офигенную находку.

Крамли подобрал «Я ВЕРНУСЬ, ГОВОРИТ МАКАРТУР».

— Понял тебя, — кивнул он. — Пусть он был ублюдок, но лучшего императора Япония не знала.[39]

Водитель беспощадного жатвенного агрегата остановил его и уставился на нас, словно обнаружил новую кучу хлама.

Мы с Крамли отпрыгнули назад. Водитель пропахал борозду к грузовику, где уже были навалены «МУССОЛИНИ БОМБИТ ЭФИОПИЮ», «СВАДЬБА ДЖАНЕТТ МАКДОНАЛЬД», «СМЕРТЬ ЭЛА ДЖОЛСОНА».[40]

— Пожароопасно! — выкрикнул он.

Я наблюдал, как низвергается в мусорку поток времени — пятьдесят лет.

— Сухая трава и газетная бумага — легковоспламеняющиеся материалы, — задумался я. — Боже мой, боже, что, если…

— Что если что?

— Когда-нибудь в будущем люди станут использовать газеты или книги, чтобы разжечь огонь?

— Уже используют, — фыркнул Крамли. — Мой отец, бывало, подпихнет под угли в печке газету и подожжет спичкой.

— Хорошо, а насчет книг?

— Только идиоту придет в голову воспользоваться для этого книгой. Погоди. Эта твоя мина значит обычно, что ты задумал сочинить десятитонную энциклопедию.

— Нет, — заверил я. — Может, историю с героем, от которого пахнет керосином.

— Тот еще герой.

Мы прошли через убийственное поле с рассыпанной по нему половиной столетия: дни, ночи, годы. Газеты хрустели под ногами, как сухой корм.

— Иерихон, — заметил я.

— Кто-то явился с трубой и сотряс воздух?

— Трубой или воплем. Воплей в последнее время хватало. И у царицы Калифии, и здесь, у царя Тута.

— А еще этот священник, Раттиган, — проговорил Крамли. — Разве Констанция не постаралась обрушить криком его церковь? Но, черт, гляди, мы стоим на Омаха-Бич, в Нормандии, под ногами у нас черчиллевский театр военных действий, а в руках окаянный зонтик Чемберлена.[41]Впитываешь это в себя?

— Погрузился по самые уши. Интересно, что чувствовал старик Раттиган в последнюю секунду, утопая в этом потоке. Фалангисты Франко, гитлерюгенд, сталинисты, беспорядки в Детройте, мэр Лагуардиа,[42]читающий воскресные комиксы, — ну и смерть!

— Плюнь на это. Гляди.

Из подобия кошачьего туалета (куча «БИРЖЕВЫХ КРАХОВ» И «ЗАКРЫТИЙ БАНКА») торчал остаток смертного одра Кларенса Раттигана. Я подобрал последний макулатурный листок. На театральной страничке танцевал Нижинский.

— Пара психов, — сказал Крамли. — Нижинский и старый Раттиган, который сберег эту рецензию!

— Потрогай свои глаза.

Крамли коснулся пальцем влажного века.

— Черт, — воскликнул он. — Это кладбище.

Валим отсюда!

Я схватил «ТОКИО ЗАПРОСИЛ МИРА…».

Потом я направился к побережью.

Крамли подвез меня к моему старому обиталищу на берегу, но тут вновь хлынул дождь, и, поглядев на грозный океан, я представил себе, как в полночь в мою дверь постучится шторм, неся с собой мертвую Констанцию и другого Раттигана, тоже неживого, и сокрушит мою постель потоком дождя и водорослей. Черт! Я сдернул со стены газеты Кларенса Раттигана.

Крамли отвез меня обратно в мой пустой стандартный домик в коттеджном поселке, вдали от бурного океана, водрузил на столик у изголовья водку (эликсир Крамли), оставил включенным свет, пообещал, что позднее позвонит, проверить, как я себя веду, и уехал.

По крыше барабанила дробь. Кто-то заколачивал крышку гроба. Я позвонил, и с той стороны дождевого материка до меня донесся голос Мэгги. «Похоже, кто-то плачет?» — спросила она.