Клуб заграничных мужей - Мария Жукова-Гладкова

Там нас уже ждал верный Вовчик, ничуть не удивившийся моему появлению.

– Это вы нам котика подарили? – поприветствовал Вовчика мой сын, и они вдвоем с разрешения Лешки нас покинули. Вовчик обещал разместить Сашку в одной из гостевых спален. Судя по их количеству, Лешка планировал приглашать к себе всех своих однополчан, с которыми воевал в Афганистане, а не исключено, что и весь ограниченный контингент советских войск (если личный состав вдруг решит навестить Алексея Петровича одновременно).

Взяв у меня куртку, Лешка взвесил ее в руках, потом полез по карманам.

– Леша, лазать по чужим карманам нехорошо, – сказала я таким тоном, каким разговаривала с Сашкой в дошкольном возрасте.

– Ага, – кивнул Афганец. – Хорошо гранаты носить и пистолеты.

Я изобразила скромность и заметила, что, выходя из дома без оружия, чувствую себя голой, а так – маленький пистолетик и всего одна гранатка… Мелочь какая-то.

– Для тебя мелочь, – хмыкнул Афганец, повесил мою куртку на вешалку, вернув мое добро в карманы, после чего проинспектировал сумочку, нашел там только одну «ручку», махнул рукой, сумочку оставил в прихожей и повел меня в до боли знакомую мне гостиную с огромным распятием на стене. Больше ничего нового там не добавилось. Я все ожидаю увидеть у Алексея Петровича какую-нибудь статую, но он пока не сподобился. Предпочитает русскую народную или православную тематику, причем, как он мне однажды сообщил, при покупке икон его консультирует какой-то старый еврей, потому что, по выражению Лешки, только евреи и разбираются по-настоящему в русских иконах. Не спорю и предполагаю, что Лешка прав.

Из гостиной Афганец крикнул верного Вовчика, тот прилетел довольно быстро, тут же накрыл на стол, все время поглядывая на меня с опаской (приучен ожидать каких-нибудь гадостей), потом удалился. Я тем временем попросила разрешения позвонить Косте, его получила, набрала номер и сообщила, что мы с Сашкой остаемся ночевать у Алексея Петровича. Братец попытался кричать в трубку, уверенный, что мы с Веркой и сыном опять вляпались в какую-нибудь историю, но я связь отключила, сказав напоследок, чтобы Костя не волновался, накапал себе корвалольчика и ложился спать.

Афганец тем временем разлил коньяк, мы выпили, закусили, и Лешка приступил к допросу, глядя на меня волком. Его, как и брата, интересовало, куда я на этот раз сунула свой любопытный нос.

– Откуда путь держала, Ланочка? – спросил Лешка голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

– От Рубена Саркисовича, – честно ответила я: подхватив меня у клиники, Лешка должен был это понять и сам.

– И что ты там делала?

– Мы с Сашей с ним консультировались.

– В полчетвертого утра?!

– А почему нет? – Я опять изобразила Марию Магдалину.

– Я, конечно, понимаю, что от тебя можно ждать всего, чего угодно, – заговорил Лешка, с трудом сдерживая ярость, – но даже ты просто так не попрешься в клинику к Рубену среди ночи, тем более с ребенком.

– Но ведь поперлась же, – пожала плечами я.

Афганец посмотрел на меня внимательно, уточнил, все ли у меня в порядке со здоровьем, за исключением психического (насчет моей головы у Лешки имелось особое мнение), я ответила, что пока ни на что не жалуюсь, но иногда все-таки стоит посоветоваться с врачом.

Афганец не выдержал и заорал, периодически помогая себе кулаком, которым стучал по столу, в результате чего вся посуда подпрыгивала. Ковер у Лешки в гостиной с начесом, и во время его сольных выступлений я всегда понимаю, почему: чтобы посуда не билась.

Мне надоело слушать Лешкины вопли, тем более про порочные наклонности своих ближайших родственников я слышала далеко не в первый раз, так что спросила самым обычным тоном, почему Лешка исключает возможность моих интимных отношений с Рубеном Саркисовичем.

– Ну какой нормальный мужик с тобой свяжется? – посмотрел на меня Лешка. – А Рубен в курсе, что ты собой представляешь.

Я изобразила обиду, встала с кресла и заявила, что в таком случае немедленно отправляюсь домой, если Сашка уже спит, заеду за ним утром, а Алексей Петрович может мне больше не звонить.

Лешка из своего кресла выпрыгнул, аки кузнечик, меня в объятия сграбастал и стал заверять, что я – единственная женщина в его жизни, которую он никогда не сможет забыть даже при очень большом желании (причины не уточнял, правда, я их и без него знаю), после чего добавил, что если бы он меня не встретил на своем жизненном пути, то ему было бы гораздо скучнее жить, а так никогда не догадаешься, чего от меня ждать. И вообще он суровость показывал только для порядку, по национальной традиции. Какую именно традицию он имел в виду, я так и не поняла. Или намекал на народную мудрость «Бьет – значит, любит»? Но со мной Лешка руки распускать не решается, знает, что я и выстрелить могу, а потом ему уже придется объяснять товарищам с копытцами, чего он в самом деле добивался. Встречу с упомянутыми товарищами Лешка явно хотел отсрочить, на свидание с апостолом Петром даже не надеялся, а поэтому умело корректировал свое поведение при личном общении со мной.

Я сменила гнев на милость, разрешила себя поцеловать, после чего Лешка, превратившийся из сурового волка в агнца, увлек меня в спальню, где сообщил, что давно уже приготовил для меня сюрприз и все думал зазвать в гости, только никак не получалось. Попробовать же «сюрприз» с другой женщиной у него желания не возникало: Лешка посчитал, что только я смогу по достоинству оценить изобретение наших китайских друзей.

На изделии (вернее, упаковке) на пекинском диалекте английского языка было написано, что это самое изделие произведено по лицензии какой-то немецкой фирмы (название указывалось) и что в самый ответственный момент должен прозвучать отрывок из классической музыки.

– Ну что, послушаем? – Алексей Петрович уже раздевал меня глазами.

Я всегда знала, что Лешка – большой выдумщик, сама тоже не прочь поразвлечься, поэтому согласилась. Да и разве мне предоставляли выбор? К тому же Лешку не стоило лишний раз злить, а вот порадовать следовало, чтобы задавал поменьше вопросов.

Классическая музыка в понимании китайских друзей напоминала сигналы электронного будильника в наручных часах китайского же производства, причем звучала несколько глуше, и еще создавалось такое впечатление, что во время записи попискивала мышь. Меня разобрал дикий хохот – возможно, потому, что звуки раздались из недр моего бренного тела, и я долго не могла успокоиться, что не понравилось Афганцу, которому почему-то было не до смеха. Более того, стоило сигналу прозвучать, как в спальню Алексея Петровича принесся котенок, родной брат моего, которого Вовчик поселил в квартире шефа. Котенок запрыгнул на кровать и стал выписывать по ней круги в поисках непонятно чего, причем очень долго не мог успокоиться, хотя Лешка и пытался его прогнать. Я велела ему оставить животное в покое, так как кот все равно будет делать то, что хочет – это я по своему знаю. Кот остался, снова пытался что-то искать, а успокоился лишь минут через двадцать.