Коллекция китайской императрицы. Письмо французской королевы - Елена Арсеньева

Влада увели первым. За ним – Ларису, все это время следовавшую за троллейбусом в черном джипе, но в один миг захваченную спецподразделением, бойцы которого попали в троллейбус все через ту же дверь, что и Влад, а потому остались не замеченными и им, и Алёной.

– Лихие ребята, – глядя на Ларису и Влада, сказал Муравьев с таким выражением, словно грязно выругался. – Не успели приехать в Нижний, а чужую машину уже увели. В угоне джипяра-то. Лихачи!

В багажнике джипа, в большой сумке, лежала небрежно свернутая черная норковая шубка вместе с прочими атрибутами цивилизованной дамы, в образе которой Лариса мелькнула перед Алёной в Оперном театре. А за рулем она пребывала в жутковатом образе панка-рокера-трансветита-извращенца.

Лариса, уже стоя в наручниках (настоящих, а не бутафорских, которые Алёна с облегчением вынула из кармана), посмотрела на писательницу Дмитриеву белыми от ненависти глазами и буркнула:

– Вот и делай после этого добро людям! Зачем мы только вернули вам ваш дурацкий капэкашник! Выкинули бы в помойку, тогда бы вы нас сроду не вычислили!

– Да, – грустно сказала Алёна. – Наверное, не вычислила бы. Хотя вы сами в этом виноваты. Ну, дала я вам визитку… Ну и сунули бы ее куда-нибудь – куда суют всякие визитки, или хоть в пубель[84]отправили бы, – а вы зачем-то в Интернет сунулись, верно? Ну и прочитали там невесть что обо мне. Правда же?

Лариса угрюмо кивнула:

– И такая, и сякая, и благодарности от УВД, и раскрытие кражи в Художественном музее[85], и бесценный аналитический ум…

– Бесценный аналитический? – пробурчал Муравьев. – Это ж надо! А что, ведь в самом деле так!

Алёна не обольщалась его словами, так как по опыту знала, что Муравьев всегда добрел непосредственно после того, как писательница Дмитриева подверглась смертельной опасности. Потом он свыкался с мыслью, что эта зануда с парадоксальным умом жива и здорова, – и начинал вести себя по отношению к ней с прежним ехидством и недоверием. Интересно, на сегодня его лояльности хватит? Дело-то ведь еще до конца не доведено!

– Прочитали и забеспокоились, – сочувственно продолжала Алёна. – И начали за мной следить. Пугать по телефону принялись, а ведь тот милиционер… он… им меня тоже пугали! Ну, впрочем, неважно. Увидели, что я в Оперный пошла, – и решили, что я вот так влет обо всем догадалась. И на всякий случай подстраховались: сняли табличку с именем Альберта Григорьева-Канавина, которая висела рядом с картинами. Вы только один просчет допустили: самую лучшую его картину не сняли. Ту, где черно-рыжая дама в таких невероятных юбках изображена. Если б не эта картина, я и внимания не обратила бы на другие работы. И очень может быть, вы успели бы забрать письмо прежде, чем я обо всем догадалась.

– А вы догадались, где оно? – взволнованно спросила Лариса.

– Думаю, по-прежнему в мастерской графа Альберта, где же еще, – пожала плечами Алёна. – Да вы и сами знаете.

– Я? – изумилась Лариса.

– Ну, может, не вы, но Влад точно знает.

– С чего вы взяли? – глянула исподлобья Лариса.

– Тогда зачем сегодня забрали картины с выставки? Пришли туда, понятное дело, чтобы ко мне поближе подобраться, может, подстеречь меня и припугнуть. А то и вовсе заставить замолчать так же решительно и брутально, как это сделали в Париже с Шумиловыми и Алексисом. А картины зачем забрали?

– Ну, мы увидели, что там довольно много народу, – пробурчала Лариса. – К вам не подобраться. И решили вас выманить. Мы же понимали, что вы ради этих картинок пришли, что клюнете, будете искать, кто их унес.

– Вы меня собирались в женском туалете подстерегать, верно? Да охранник спугнул.

Лариса молча опустила глаза.

– Понятно, – протянула Алёна. – А я-то думала, вы ту картину забрали из-за куклы.

– Какой куклы? – безразлично спросила Лариса.

Алёна глянула испытующе:

– Ну, в мастерской Альберта Александровича стоит кукла, такая же, как та женщина, которая изображена на этом рисунке. С рыже-черными волосами.

– А вы откуда знаете? Вы и туда нос сунули, и в мастерскую? Или вам Петька наплел? Я так и знал, что вы с ним спелись! Вы и Шеню!

– Шеню? – удивленно повторила Алёна – и осеклась.

Шеню! Chenu по-французски – седой!

– Будто не знаете! – взвизгнула Лариса. – Строите из себя овечку, жертву невинную, а на самом деле… на самом деле… все знаете! Письмо прикарманить хотите! Вы ей не доверяйте! – завопила она, повернувшись к Муравьеву. – У нее благодарность от УВД, она иглу в яйце видит! – И задохнулась, зашлась в истерических рыданиях, вспомнив, что говорит с тем самым человеком, который больше всего и пел дифирамбов писательнице Дмитриевой, выдавал ей грамоту с благодарностью.

Муравьев махнул рукой, Ларису вытащили из троллейбуса.

– Так, – мрачно сказала кондукторша, – теперь, надо быть, наша очередь на допрос? Или нас домой все ж таки отпустят сегодня?

– Это ж надо! – воскликнула водитель Надя, которая все еще никак не могла успокоиться. – Главное, мне на мобильник диспетчерша звонит, мол, не подавай виду, но твой вагон сейчас будет спецназ штурмовать, так что ты первую дверку по-тихому открой… Это ж надо! – И уставилась на Алёну: – А он в вас правда пистолет втыкал? Чего ж не выстрелил?