Тайны архива графини А. - Александр Арсаньев

Заснуть я уже не смогла, и заинтересовалась, что же их так взволновало. Можете представить мои чувства, когда я наконец поняла это. Был найден пистолет, из которого был застрелен Павел Семенович.

Я не смогла сдержать торжествующей улыбки, представив себе предстоящую встречу с моим вчерашним обидчиком. Я имею в виду Михаила Федоровича.

И он не заставил себя долго ждать.

Лишь только я привела себя в относительный порядок, убрала волосы и разгладила складки на одежде, как услышала деликатный стук в дверь.

Мне казалось, что он начнет с извинений, но я еще недостаточно хорошо знала этого человека. Он не испытывал никакого раскаянья, более того, разговаривал со мной с таким видом, словно мне удалось выскользнуть из его рук лишь благодаря счастливому для меня стечению обстоятельств. И всем своим видом демонстрировал, что и теперь не сомневается в моей причастности к преступлению, и что если пока ему не удалось упечь меня за решетку, то это произойдет немного позже, когда фортуна отвернет от меня свой прекрасный лик. Выслушав его формальное извинение, которое он все-таки вынужден был произнести, я не могла лишить себя удовольствия произнести ту фразу, что давно вертелась у меня на кончике языка. И я произнесла ее, лишь только дождалась первой паузы в потоке его тупого красноречия:

— Пшел вон!

Он удивленно вскинул на меня глаза, но ничего не сказал в ответ.

А я вышла из дома и, отыскав Степана, велела немедля запрягать лошадей. Перед самым отъездом я зашла в кладовку и мысленно попрощалась с Павлом Семеновичем Синицыным и его верным слугой. Больше мне здесь прощаться было не с кем.

Уже отъехав от Синицына на несколько верст, я узнала, что и Степана допрашивали почти всю ночь, сначала молоденький полицейский, выполняя приказ Михаила Федоровича, а потом и он сам. И тот и другой пытались вытащить из него показания против меня, и очень расстраивались, что как они не старались — так ничего и не смогли добиться от моего кучера-великана.

— Креста на вас нет, — отвечал он спокойно на каждое обвинение в мой адрес, — да разве можно такое говорить, эх, барин…

Перед самым рассветом, отчаявшись, Михаил Федорович опустился до того, что кулаком ткнул Степана в бороду и, грязно выругавшись, наконец отправился спать.

И этого я тоже никогда ему не прощу.

Но эти мысли недолго занимали меня. Несмотря на то, что я справедливо считала себя глубоко и незаслуженно оскорбленной, больше меня сейчас занимало другое. Не успела я разобраться в истинных причинах смерти своего мужа, как еще одна смерть постучалась в дверь моего бытия. Не менее загадочная и еще более зловещая.

И если в первом случае я только предполагала наличие злого умысла, то здесь преступление было налицо — кровавое и беспощадное. И жертвой его стал близкий друг Александра. Чем больше я размышляла об этом, тем с большей очевидностью понимала, что две эти смерти вполне могут быть звеньями одной цепи, то есть реализацией одного и того же преступного замысла.

Дорогу после вчерашнего ливня развезло, и требовалось все мастерство моего возницы, чтобы не застрять в очередной дорожной колдобине. Судя по его междометиям, время от времени доносившихся до меня, это удавалось ему не без труда. Что же говорить о лошадях, которым после троекратного пробега от Саратова до Синицына и небольшого и явно недостаточного отдыха вновь приходилось месить грязь на дорогах.

Через пару часов они были в мыле, и я сочла за лучшее переждать хотя бы несколько часов в первом удобном для этого месте.

Прекрасно ориентировавшийся в этих местах Степан предложил остановиться в Елшанке, небольшой деревеньке при дороге, до которой, по его словам оставалось несколько минут пути.

Аппетитные ароматы из дорожных баулов уже давно дразнили мое воображение. И я охотно согласилась на его предложение. Как ни старался Степан, но карету трясло так, что попытка перекусить на ходу могла закончиться трагически. А с утра я так торопилась покинуть Синицыно, что выехала оттуда, не позавтракав, и от голода у меня уже начинала кружиться голова.

Елшанка оказалась довольно живописной и опрятной деревенькой на краю леса. Она показалась мне зажиточной и сытой, особенно после Синицина. Господский дом с колоннами на склоне холма был виден издалека, и, недолго думая, я велела Степану направить лошадей к его высокому крыльцу.

Не успели мы подъехать, как из дома выскочили несколько дворовых и стали помогать мне выбираться из кареты. По их приветливым улыбкам у меня создалось ощущение, что они меня не за ту приняли, и я заранее готовилась к выражению разочарования на лицах хозяев и не совсем приятному объяснению.

Но я ошиблась. Навстречу мне уже спешила старая барыня, совершенно мне не знакомая, но с распростертыми для объятий руками и такой же, как и у слуг, радушной улыбкой на губах.

Она приказала позаботиться о моих лошадях, и пара ловких рук сразу же подхватила их под уздцы и повела в сторону конюшен.

— Вашего человека тоже покормят, — ласково произнесла она в ответ на мой удивленный взгляд. — Милости прошу в гостиную. Не угодно ли умыться с дороги?

Это было очень кстати, и я с удовольствием приняла ее предложение, мучительно пытаясь вспомнить, не приходится ли мне владелица Елшанки какой-нибудь дальней родственницей.

Умывшись и приведя себя в порядок, я прошла в гостиную, изысканно обставленную и светлую, и сразу же попала за стол.

Гостеприимная хозяйка, отложив вязанье, указала мне на место рядом с собой и с явным нетерпением произнесла:

— Давайте познакомимся, меня зовут Ксенией Георгиевной.

Мысленно перекрестившись, я успокоилась и представилась. Стало понятно, что с тем же радушием в этом доме приняли бы любого гостя, тем более что, как выяснилось немного позже, не было человека, с которым моя гостеприимная хозяйка не была бы знакома или хотя бы не знала о нем понаслышке.

Узнав мою фамилию, гостеприимная хозяйка очень обрадовалась и сообщила, что была знакома с многими моими родными, в том числе и с покойными родителями.

Через некоторое время я поняла, что ей и обо мне известно почти все, в том числе и о моем раннем вдовстве.

— Давно хотела на вас посмотреть, — подкладывая мне в тарелку куски поаппетитнее, говорила она, и слова ее звучали совершенно искренне. — Я сама рано осталась без мужа, и мы прекрасно поймем друг друга.

И мы стали разговаривать так, будто были знакомы всю жизнь, хотя в те годы я еще не так легко сходилась с людьми…

Тут я позволил себе небольшую купюру, потому что автор со свойственной ее веку обстоятельностью пересказывает практически всю эту милую, но не имеющую никакого отношения к сюжету романа беседу. В ее времена люди еще могли себе позволить роскошь неторопливого многостраничного повествования и столь же неторопливого чтения толстых романов. Хотя уже Пушкин иронизировал по этому поводу: «Роман классический, старинный, отменно длинный, длинный, длинный…» Мы — к счастью или несчастью — лишены такой возможности, поэтому я и в дальнейшем постараюсь избавить читателя от второстепенных, с моей точки зрения, подробностей, страниц, а то и целых глав. Да простит меня мадам Арсаньева.