Крестовый перевал - Сергей Зверев

Россия, Кавказ

Наше время

Мы продержались ровно час. К моей разбитой роже добавилась хорошая ссадина над ухом и рваная рана мягких тканей правого предплечья. По голове вскользь садануло камнем, отлетевшим после взрыва гранатометного заряда под обрезом террасы. В руку позже ударило пулей. Что-то не везет мне в последние дни с правой рукой…

Юрка, слава богу, невредим. Иногда постреливает из жерла тоннеля, но в основном занимается патронами. Он молоток — не скулит, работает молча и своевременно подбрасывает полные магазины.

Патронов осталось мало. Я не большой любитель разбазаривать боеприпасы длинными очередями. Даже пулеметный магазин емкостью сорок пять патронов — это очень немного, если стрелять непрерывно. Это четыре с половиной секунды оргазма. А что дальше?

Вот и приходится экономить. А то и вовсе откладывать «калашников» и прижиматься левой щекой к прикладу «Винтореза». Именно левой, потому что на спусковой крючок давлю указательным пальцем левой ладони. Правая распухла, пальцы не слушаются, да и рука ворочается с трудом — едва удается поддерживать цевье…

Сложно оценить результаты столь экстремальной стрельбы. Временами кажется, что половину наступавшего отряда удалось положить. А временами создается впечатление, будто число боевиков возросло. Наверное, это происходит из-за растянутой в полукольцо позиции «духов». Их не видать только снизу, зато выстрелы слышатся и слева, и сверху, и справа от проклятого тоннеля…

— Последний, Паша! — кидает автоматный рожок Юрка.

Приехали. И к «Винторезу» остался единственный магазин с последними десятью патронами. Есть, правда, Андрюхин «ПМ» с двумя десятками патронов. Я, бывало, тоже таскал свой на операции, отлично понимая: в горах он нужен исключительно для обряда ритуального самоубийства. С недавних пор офицеры нашей бригады таскают «Грачи» Ярыгина. В деле эта штучка выглядит убедительнее «макарыча», однако для войны в горах все равно нужен хороший ствол.

Стреляю редко и только прицельно. По истечении нескольких томительных минут нещадной экономии передо мной опять в полный рост встает вопрос: как поступить дальше?

Сигануть вниз? Переломаем с Юркой все кости. И окажемся перед вражескими стрелками, как на ладони.

Выйти с поднятыми руками в надежде вторично за последние сутки получить от судьбы шанс на спасение? Так не бывает…

В разгар тяжелых раздумий замечаю в стане противника резкую перемену. Вначале, само собой, подумал об атаке, ибо отвечать стрельбой я почти перестал. Однако, присмотревшись, понимаю, что атакуют не нас с Юркой, а самих боевиков. Кто-то буквально сметает их со склона плотными пулеметными очередями.

Ныряю к Юрке в тоннель.

— Что там? — тревожно интересуется он.

— Похоже, нам опять повезло — банду Якуба атакуют сверху и сбрасывают со склона.

— Наши?

— Хотелось бы надеяться. — Снимаю Андрюхин «ПМ» с предохранителя и на всякий случай занимаю позицию у развороченного бетонного жерла.

* * *

Молча беру фляжку и глотаю водку. В этот момент говорить я не могу. Могу только пить, не закусывая.

— И ты выпей — сразу полегчает, — гудит Бивень, передавая Юрке флягу. — Мы все-таки русские, брат. А русские — это такие люди… у которых глубина души измеряется в литрах.

Бойцы нашей бригады стаскивают к террасе тела убитых бандитов. Я стою с Топорковым, Бивнем и Юркой у расстеленного на камнях брезента, поверх которого лежат перенесенные из тоннеля останки наших боевых товарищей: капитана Ткача, сержанта Дёмина и рядового Синицы.

Мы снова пускаем фляжку по кругу, по русскому обычаю поминая ушедших друзей.

— Царствие небесное, — шепчет старшина Павлов, осеняя себя крестом. — Давай-ка, командир, осмотрю твою руку, пока совсем кровью не изошел.

Сажусь на валун, Бивень копается в медикаментах и приступает к врачеванию…

Юрку я представил только им — самым давним товарищам. Остальные парни молоды и не знали Андрея Ткача. Топорков долго косится на мальчишку, трущего скомканным бинтом кровоподтеки на светлой ветровке. Не выдержав, останавливает:

— Брось, парень. Застывшая кровь смывается с одежды примерно так же, как сопли с лобового стекла при минус тридцати.

Грязный бинт летит за пределы террасы, а на юном лице блуждает дурашливая улыбка. Он смущен, подавлен. И рад завершению кавказской эпопеи.

— Спасибо вам за помощь, — лопочет он слова благодарности. — У нас уже патронов не оставалось, и последние надежды таяли…

— Не за что…

Да, эти восемь человек с двумя пулеметами и гранатометом появились вовремя. Случись им на четверть часа задержаться, и лежали бы мы с Юрцом на этой же брезентухе.

— БТРы далеко? — интересуюсь у Бивня, пока тот вкалывает мне инъекцию — обезболивающую и противовоспалительную в одном флаконе.

— На окраине Ольгети — там же, где вас с девчонкой высаживали. Четверых там оставили технику сторожить, а сами ломанулись по хребту на юг.

О том, как они нашли нас в этой глухомани, не спрашиваю. И так понятно — сам же водил пальцем по карте Топоркова, выбирая подходящий маршрут.

— Что же тут произошло, Аркадьич? — осматривает капитан тела убитых и полуразрушенный вход в тоннель.