Игрушка из Хиросимы - Максим Шахов

Вскрыв ящики, он обнаружил, что там сложены пенопластовые упаковки с брикетами взрывчатки. Пенопластом были обложены и стены ящиков.

Удерживая вертолет впереди корабля и действуя практически одной рукой, Бондарев стал доставать взрывчатку, отбрасывая упаковку. Машинально проследив за легкими обломками, он определил направление ветра. Очень скоро корабль плыл в окружении белых поплавков. Под конец, проверяя глазомер, он швырнул опустошенный ящик, в который напихал всякой ерунды, чтобы придать ему увесистость. Когда ящик упал на нос сухогруза, все находившиеся на палубе бросились врассыпную, решив, что сейчас последует взрыв. Их проблема состояла в том, что прятаться им было некуда, разве что прыгать в холодное море.

Затем он установил на краю кабины второй ящик, доверху набитый бледно-коричневыми кирпичиками с проштампованными на них буквами и цифрами. Понимая, что неосторожный толчок отправит на тот свет его самого, брался за груз бережно, как будто это был младенец, которого он боялся разбудить.

Высунувшись наружу, Бондарев выровнял положение вертолета относительно «Куро Умихеби». Брошенный вниз шлемофон попал прямо на крышу рубки. Идеальная позиция.

Он подтолкнул импровизированную бомбу. В какое-то мгновение ему почудилось, что сейчас ящик ударится о вертолетный полоз, и в голове его захрипело бессмертное:

Сгину я, меня пушинкой ураган сметет с ладони…

Ящик не зацепился. Забыв обо всем, Бондарев следил за траекторией его полета. Нужно было уноситься на всех парах из зоны взрыва, а он все смотрел как завороженный.

Сухогруз, рассекая волны, двигался вперед, навстречу ему летел крохотный кувыркающийся коробок. Векторы их движения совпали. Ящик ударился о палубу в центре судна…

Взрыв прогремел одновременно с тем, как Бондарев схватился руками за рычаг и штурвал. Внизу стремительно набух и лопнул огненный шар. Вертолет тряхнуло, затем последовала целая серия хлопков, завершившихся чудовищным взрывом.

Взрывная волна подбросила вертолет, Бондарева качнуло из стороны в сторону, ему пришлось держаться чуть ли не зубами, чтобы не быть выброшенным из кабины. Что-то звякнуло, он почувствовал удар по голове.

Черное клубящееся облако нагнало вертолет, стало темно. Он делал все возможное и невозможное, чтобы удержать машину и не позволить ей завалиться набок. Воздушные завихрения норовили опрокинуть вертолет. Сквозь клочья дыма Бондарев видел перед собой то небо, то море, то стоящую вертикально линию горизонта.

В какой-то момент его взору предстало переломившееся пополам судно, окруженное кипящей водой. Людей он не увидел, когда развернулся над тонущими обломками, сухогруз превратился в два темных пятна, едва различимых под волнами.

— Счастливо оставаться, — пробормотал Бондарев, как будто кто-нибудь мог его услышать.

Двигатель вертолета чихал и кашлял от неизлечимой механической болезни. Ему не хватало горючего, которое поступало из бака с перебоями. На приборной доске загоралось все больше тревожных огоньков. Работа двигателя то и дело становилась неритмичной, но хуже всего, что вертолет раскачивался как пьяный, не подчиняясь управлению.

Оглянувшись, Бондарев понял, в чем дело. Хвостовой ротор исчез. Его не согнуло, не покорежило, его просто оторвало. Подавив приступ паники, он проверил курс и взял на несколько градусов левее.

Пролетев около километра, вертолет начал проваливаться вниз, но потом винт перестал барахлить, и полет по прямой возобновился. Еще через пять минут двигатель чихнул в последний раз и заглох. Бондарев попробовал увеличить число оборотов, но это ничего не дало.

Некоторое время лопасти продолжали вращаться в воздухе, удерживая вертолет над морем, но инерция не могла продолжаться вечно. Началось быстрое снижение, переходящее в стремительное падение.

«Конец», — понял Бондарев.

В наступившей тишине было слышно, как свистит воздух, врывающийся в щели и отверстия кабины. Вертолет летел вниз подбитой птицей, и ему нечего было противопоставить земному притяжению.

Бондарев оцепенело смотрел на приближающееся море. Косые морщины на нем постепенно превращались в волны, на гребнях которых можно было различить хлопья белой пены.