Дикий барин в домашних условиях - Джон Шемякин

Ужинал вчера на огромной высоте, любуясь видами.

Внесли взбитый мусс из лососины и манго с горячими перечными булочками – а я стою у окна и плющу об него нос, наблюдая заход солнца. Угощался мелкими перепелами в сладких сливочных сухарях под соусом из мадеры с апельсинами. Ел оленину на подложке из горчичных листьев. Потом, махнув рукой на многое, попросил пирожных с ягодой, залитых сиропом. Принесли пирожные с виноградом и ежевикой.

Разговаривали о зависти. Признался перед собранием в том, что не завидую чужому уму, хоть и должен. Чужой интеллектуализм не заставляет меня вскакивать по ночам от зубовного скрежета. Не вскидываю я голову от мокрой подушки, когда вспоминаю, что профессор Г. публикует блестящую монографию. А ведь по логике научного процесса я обязан, оперно оглядываясь и зловеще выгибая мохнатые брови, вливать в профессорский бокал яд из зелёной бутылки с черепом под тревожную музыку. Вот такой я ненастоящий исследователь…

На острый вопрос о том, а кому я, собственно, завидую, промокнул салфеткой губы и сообщил, что честно и беспримесно завидую своим соседям, живущим на другом берегу озера.

Всё у этих соседей кипяще и через край. Даже солнце их любит больше, чем меня. Типичная картина: я стою на своём частоколе и, облокотившись на черепа, болтающиеся на кольях, смотрю на освещённый ярким и тёплым светом соседский дом, утирая залитое слезами и дождём лицо под мокрой обвисшей папахой. Отчего, кричу я в голос, пугая сытое вороньё, отчего так?! За что?!

Ещё завидую тем, кто любит плавать в болотах по ночам.

Моё умение плавать – стыдное любительство. Посмотрел на себя со стороны во время ночного купания. Вхожу в воду, как девушка скромной судьбы, невыразительного нрава и плачевной внешности: медленно, с надеждой и постоянно оступаясь. Не хватает только жиденькой косы, торжественно закрученной в узелок на плоской макушке, и веночка из полевых цветов, собранных у трассы на Челябинск. В воду забираюсь постепенно, призывно повизгивая от ожидаемого, ненатурально хихикаю меж камышей.

Причём это только на нашем озере так. На море я бросаюсь в бушующий прибой гораздо отважней, с гоготом и брызгами. А вот на родном озерце что-то такое во мне просыпается стыдливое и крестьянски боязное.

Реально страшновато мне было этой ночью. Включил фары у автомобиля, так стало вообще как в «Криминальных новостях». Не хватало только пьяненького свидетеля произошедшей драмы и опрокинутого трактора. Вырубил фары и попробовал ещё раз заплыть, тут же напоролся на, наверное, жабу какую-то, не стал уточнять. С ощущением жабы между пальцами ног поплавал туда-сюда, демонстративно улыбаясь злу в кромешной темноте. Нахлебался какой-то тины с ряской. Выйдя вторично из воды, побрёл искать меж кустов оставленный где-то там автомобиль. Ощущение жабы сменилось ожиданием гадюк. «Романтик! Романтик!» – шептал я сам себе, держась за стволы деревьев на обрыве.

Весь увитый приозёрной флорой, вернулся в дом. Злобно, как проповедник из фильма ужасов, прошёлся по веранде, вслушиваясь в храп и сонные причитания гостей, которые вечером были готовы заняться друг с другом сексом, только бы картошку не чистить. Уснул в гамаке, укутавшись в чьё-то платье.

Теперь, думаю, я заболею холерой или тифом, чем там заболевают в водоёмах?