Погибаю, но не сдаюсь! Разведгруппа принимает неравный бой - Александр Лысев

– Посторонись, товарищ, дай дорогу, – отодвинул за плечи Маркова один из них, проходя мимо.

Марков прижался к стене, отчаянно стараясь удержаться на ногах. Красноармейцы зашли в палату напротив. До него донеслись их голоса:

– Здесь, кажись, офицеров видали.

– Щас разберемся…

Оттолкнувшись от стены, Марков шагнул в сторону лестницы. Все тело прошиб холодный пот, но сил спуститься на один пролет вниз ему хватило. Он взялся за ручку входной двери и толкнул ее от себя. Прямо в глаза ударил яркий дневной свет. Вдохнув холодного осеннего воздуха, Марков вышел на середину улицы и почувствовал, как подкашиваются ноги. Он судорожно уцепился скрюченными худыми пальцами за рукав проходившего мимо человека.

– Эгей, полегче, товарищ, – произнес человек в перетянутой ремнями кожаной куртке с маузером в деревянной кобуре через плечо. Перед Марковым стоял Прохор Зыков. Прохор несколько секунд с недоумением вглядывался в возникшее перед ним изможденное лицо, а потом обомлел:

– Матерь Божья, Егорий Владимирыч!

Зыков быстро огляделся по сторонам – улица, по счастью, была в этот момент безлюдна. Он подхватил Маркова под руку, снял со своей головы папаху с красной ленточкой наискось, водрузил на голову своего бывшего командира и, увлекая его к ближайшему переулку, зашептал:

– Пойдемте, пойдемте, за ради Христа…

Прохор привел Маркова в большой дом с колоннами прямо в центре Севастополя. Здесь расположился штаб одной из красных дивизий, занимавших город. Часовому при входе Зыков сунул под нос какой-то мандат и, кивнув на Маркова, значительно произнес:

– Он – со мной!

Их пропустили внутрь без лишних вопросов. Поднявшись на второй этаж, зашли в роскошный кабинет со следами поспешного бегства прежних хозяев. На полу громоздились кипы каких-то бумаг, одна из створок огромного, во всю стену, книжного шкафа была разбита. Большие осколки стекла поставили здесь же, в уголке, мелкие втоптали в персидский ковер с длинным ворсом. У окна стоял огромных размеров письменный стол, затянутый зеленым сукном. Зыков отстегнул с бока маузер и кинул его на стоявшее тут же кожаное кресло.

– Экий ты стал важный, Прохор! – слабо улыбнулся Марков.

Зыков только махнул рукой:

– Ох, Егорий Владимирыч…

Бывший вестовой проводил Маркова в маленькую смежную комнатку, отделенную от кабинета изящной резной дверцей. Указал на такой же, как и кресло, просторный кожаный диван.

– Располагайтесь, покаместь. Здесь для вас самое надежное место. А там чего-нибудь придумаем.

– Каково у красных, Проша? – поинтересовался Марков и все-таки не смог удержаться от горькой иронии: – Мельницу купил?

Прохор отвечал сдержанно. Было в его тоне какое-то ощущение глубокой внутренней раны.

– Нет, Егорий Владимирыч. Теперь частных мельниц навроде как иметь не полагается. Не в ней дело. Вот я у красных, вы у белых, а ведь беда-то общая. Всем нам, православным, испытание послано.

– Православным? – вскинулся Марков. – Власть-то новая – безбожная.

– Знаете, как в народе говорят: сколько ни кричи «халва-халва», а во рту слаще не станет. Так и тут – оттого, что ты про Бога забудешь, Он-то сам быть не перестанет. И судить нас все равно будет…

– Вон как… – поскреб заросший подбородок Марков.

Они разговаривали очень долго – каждый поведал о своих перипетиях за эти годы всероссийского лихолетья. Днем в кабинет регулярно заходили какие-то люди, что-то приносили, что-то просили. Прохор слушал, возражал, реже соглашался. Часто просителям отказывал, принимал и подшивал в папки всевозможные бумаги, куда-то временами исчезал, снова возвращался.

– Я тут и писарем, и за всю канцелярию, – пояснил он Маркову.

Своего бывшего командира Прохор просил никуда не отлучаться. Да тому и вряд ли пока позволяло бы это сделать состояние здоровья. У Зыкова Марков отлеживался несколько дней. Чуть придя в себя, попросил бритву.

– Погодьте пока скоблиться, – остановил его Прохор. – Вы пока с этой щетиной аккурат на нашего брата тянете. Есть мысля…

Как в старые добрые времена, Прохор раздобывал где-то продовольствие, регулярно приносил с кухни внизу кипяток в большом медном чайнике. Бушлат и ботинки Маркова бывший вестовой выкинул в тот же вечер. Произнес так хорошо знакомым Маркову тоном: «Непорядок в хозяйстве». Вернулся поздно. Поставил в углу перед диваном добротные юфтевые сапоги. Встал в дверном проеме, держа в руках почти новую светло-серую шинель с отворотами на обшлагах. Встряхнул ею:

– А ну, прикиньте…

Шинель пришлась впору.

– А это довесок. – Зыков протянул Маркову потрепанную защитную фуражку с треснутым посередине козырьком и темным овалом от снятой кокарды на выцветшем околыше.

На четвертый вечер Зыков заглянул в комнатку к Маркову. Плотно затворил за собой дверь. Вид у Прохора был серьезный и озабоченный.

– Худо дело, Егорий Владимирыч, – быстро заговорил Зыков. – Пошли повальные проверки. Поначалу вашего брата просто регистрировали. Кое-кто даже к нам в армию записался вроде. Теперь пойдут расстрелы.

– Сведения верные?

– Вернее не бывает, – утвердительно прикрыл на секунду глаза Зыков. – Пришел приказ: нижних чинов в острог, офицеров к стенке. А кто в цветных был, тех велено всех в расход – поголовно. Уже и специальных уполномоченных на эти дела к нам выслали. В общем, уходить вам надо. Еще день-два промедлите – и не выбраться будет…

Марков поднял глаза на своего бывшего солдата. Зыков вытащил из-за пазухи пакет с бумагами, проговорил вполголоса:

– Я тут вам все подготовил…

В выправленных Зыковым документах значилось, что бывший царский офицер Георгий Владимирович Марков был мобилизован в 1920 году в Красную армию и по возвращении с польского фронта направлен на борьбу с Врангелем. Во время боев в Крыму красноармеец Марков был госпитализирован с возвратным тифом. Уволен из армии по болезни, что «подписью и приложением казенной печати удостоверялось».

Из Крыма той роковой осенью Марков выехал на удивление легко. То, что началось там спустя несколько дней после его отъезда, лучше бы было никогда не знать живущим на земле.