Зенитная цитадель "Не тронь меня!" - Владислав Шурыгин

В полдень, казалось из самого зенита, раздался шелестящий свист… Люди по привычке взглянули на небо — погода нелетная, самолетов не видно.

Метрах в пятистах, с недолетом, поднялся и рухнул перед плавбатареей столб воды и пламени. Минут через двадцать — снова свист и разрыв почти там же. Гитлеровцы начали обстрел «Квадрата». Стреляло, судя по всему, одно орудие. «Специально выделенное», — как мрачно сказал кто-то…

Пока «Квадрат» находился вне досягаемости разрывов, но с холодящей душу арийской методичностью фашисты продолжали обстреливать плавбатарею. Двадцать минут — свист, разрыв… Еще двадцать минут — снова свист, разрыв…

Прошло два часа, а орудие все стреляло. Столбы воды, огня и пара вставали теперь уже метрах в трехстах.

Время работало против плавбатареи.

Море раскачивало, швыряло «Квадрат».

На верхней палубе, по приказанию Мошенского, дежурили только три орудийных расчета из семи. Однако трудно сказать, кому было тяжелее — тем, кто находился на штормовом пронизывающем ветру и видел, как ложились в море разрывы тяжелых снарядов, или тем, кто не видел зловещих всплесков, но через равные промежутки времени слышал глухой разрыв очередного снаряда…

Была команда заниматься теорией стрельбы. Лейтенанта Хигера хватило на два часа — дальше слова, вопросы, ответы истощились. Пришлось объявить перекур. Тесной кучкой стояли матросы в умывальном помещении, дымили моршанской махоркой.

— Нет, ты смотри, что делает, стерва… — прислушался к близкому разрыву Лебедев. — Хоть часы сверяй. Он, гад, небось заранее снаряды заготовил, по три штучки на каждый час.

— И считал небось кривым пальцем: «Ейн, цвей, дрей!» — пошутил, улыбнувшись в тонкие усики, Капитон Сихарулидзе — на батарее его звали Капитоша.

— А для тебя, Леша, у них отдельный снаряд помечен. И подписано: «Краснофлотцу товарищу Лебедеву от Гитлера лично», — попробовал кто-то поддержать шутку, но в общем-то бодрые слова воспринимались невесело.

— Ничего. Не успееть немец выпустить свой снаряд, Леша, аблазе ночь придеть, буксирчик пришлють… — успокоил Лебедева его дружок Алексей Воронцов. «Аблазе» в переводе с какого-то районного смоленского говора означало «потому что», «потому как». Так вот успокоил Воронцов друга: не успеет немец по Лебедеву персональный снаряд выпустить, «аблазе» — «потому что» ночь придет и буксиры батарею у немцев из-под носа вытянут.

Соответствующий своей фамилии наводчик из расчета Лебедева — крепкий, кряжистый Семен Здоровцев — происходил из потомственных рыбаков, на плавбатарею был призван из запаса. Здоровцев не любил много говорить. Сейчас, томясь неясностью и отсутствием работы, Семен Здоровцев неспешно курил, держа возле губ, в больших сильных пальцах, цигарку. Он не слушал, о чем говорили товарищи, и мыслями своими перенесся к родному дому, к жене, детям…

Еще разрыв… Стоя возле переборки, Здоровцев ощутил спиной, как загудела, задрожала броня, откликнувшись на только что погашенную морем силу снарядного взрыва.

— До ночи бы, братцы, дотянуть… — вздохнул кто-то из моряков.

Об этом же шел между командиром и комиссаром разговор в боевой рубке.

— Дотянем, Нестор Степанович! — убежденно сказал Мошенский.

Середа не ответил, слишком круты были его думы… Только что собирал он коммунистов и каждому из них дал задание — крепить, держать моральный дух, ободрять людей. Правда, по докладам, да и по личным наблюдениям все было в порядке. Не такой моряки народ, чтобы раскисать. Однако, строго говоря, симптомы неверия в то, что выстоим, уцелеем, были. И заметил их Мошенский.

Кормовой орудийный расчет старшины 2-й статьи Кузьмина переоделся в первосрочное обмундирование и на вопрос «почему» объяснил это морским законом, традициями.

Кузьмин, правда, сослался на мичмана Бегасинского. Дескать, боцман-то, старый морской волк, переоделся в выходное — вот, значит, на него глядя, и молодежь пожелала… Откуда Кузьмину было знать, что рано утром, обвязанный линем[7], лазал боцман на бак, под волны, осматривать якорь-цепь и, понятное дело, промок до нитки. Потому-то и пришлось переодеться.

Мошенский приказал «притормозить» морской закон. Заметил Середе:

— Морские традиции, Нестор Степанович, тоже оружие. А всякое оружие следует применять ко времени и к месту. Будет совсем трудно — сам дам команду переодеться в первосрочное. Сам новый китель надену. А пока разъясните людям: держаться и работать по-будничному!

— Сергей Яковлевич… — глухо сказал Середа, по обыкновению своему барабаня пальцами по штурманскому столику. — А может, наши овровцы… недооценивают обстановку? Может, мне дать радиограмму полковому комиссару Бобкову? Он на них нажмет, — глядишь, и вышлют буксир.

Мошенский внимательно взглянул на комиссара. Ответил не сразу:

— Нет, Нестор Степанович, не надо… Они понимают обстановку. Обещают помощь.

В рубке наступила тишина. «И все-таки, — думал Середа, — надо бы сообщить Бобкову… Мошенский перебарщивает. Оптимизм, выдержка — хорошо, но обстановка критическая. К ночи нас могут просто-напросто потопить…»

Воображение с готовностью рисовало картину разбитой, сидящей на мели плавбатареи… Подошедший буксир спасает оставшихся в живых, и в их числе его, Середу. И товарищ Бобков, неумолимый и грозный полковой комиссар Бобков, спрашивает на берегу: «Куда вы смотрели, товарищ Середа? Почему лично не проинформировали? Если бы я знал — принял бы экстренные меры, нашел бы выход!» А Середа, мокрый, растерянный, не знает, что сказать. Чем доказать, что был с командиром разговор?! Тем более если вдруг командира… Нет! К черту такие мысли! Середа постарался отогнать их. Он не боялся за себя, он допускал возможность и вероятность собственной гибели, но не мог, не имел права допустить, чтобы по его вине, из-за его нерасторопности погибла плавбатарея и люди, за которых он так же, как и Мошенский, отвечает. Он боялся попасть в положение бесхребетного, безынициативного руководителя…

Словно угадав его мысли, Мошенский сказал ободряюще:

— Продержимся, Нестор Степанович. Не сомневайтесь. Вот, взгляните на карту. Нас сносит со средней скоростью…

Оба склонились над картой.

…До темноты действительно продержались, хотя в сумерках снаряды ложились даже с перелетом. Прибежал радист, доложил радостно:

— Товарищ командир! К нам вышли «Дооб» и буксир! Через час верный «Дооб», раскачиваясь единственным, направленным в сторону «Квадрата» огоньком-ориентиром, медленно подходил к плавбатарее. С него прозвучал такой знакомый голос Иващенко:

— На «Квадрате»! Здоровеньки булы! Как дела?

— Порядок! А где буксир? — отозвался Мошенский.

— Не один — два буксира! Подойдут в точку рандеву! Как двигаться будем? Якорь оторвало или еще цел?