Ловец снов - Стивен Кинг

Минут пять — а может, и пятнадцать или полчаса, время текло,словно во сне, — Оуэн обходил дом Рейплоу, ничего не делая, ни к чему неприкасаясь, но все это время его динг-донг оставался твердым как камень, такимтвердым, что пульсировал, словно сердце, и если вы подумали, что это больно,значит, ошиблись — Оуэну было хорошо, и только много лет спустя он сообразил,что означало это молчаливое блуждание по чужому дому: прелюдия, любовная игра.И тот факт, что он ничего не имел против Рейплоу, мало того, любил Рейплоу,только усиливал остроту ощущений. Если бы его поймали (а этого так и неслучилось) и спросили, зачем он это сделал, Оуэн с чистым сердцем ответил бы,что не знает, и при этом не солгал.

Да он и не натворил ничего особенного. В ванной первогоэтажа нашел зубную щетку с выдавленным на ней именем «Дик». Диком звали мистераРейплоу. Оуэн попытался было помочиться на щетину, уж очень захотелосьпочему-то, но динг-донг оставался таким твердым, что не удалось выдавить ниединой капли. Поэтому пришлось вместо этого плюнуть на щетину, старательновтереть слюну и положить щетку обратно в стаканчик. Оказавшись на кухне, онвылил стакан воды на конфорки электроплиты. Потом взял из буфета большое фарфоровоеблюдо.

— Они сказали, что это… подарок? — вспоминал Оуэн, поднимаяблюдо над головой. — Должно быть, малыш родится, потому он и сказал проподарок.

И вслед за этим швырнул блюдо в угол, где оно разлетелось натысячу осколков. А потом немедленно смылся. То, что так будоражило его, отчегодинг-донг совсем не гнулся, а глаза лезли из орбит, развеялось, как сон, отзвона бьющегося фарфора, лопнуло, как гнойник, и не беспокойся так родители замиссис Рейплоу, непременно поняли бы, что с ним что-то неладно. А так,возможно, просто предположили, что и он волнуется за миссис Р.

Всю следующую неделю он почти не спал, а редкие тревожныесны были населены кошмарами. В одном из них миссис Рейплоу вернулась домой сребенком, которого подарил аист, только малыш был почерневшим и мертвым. Оуэнсгорал от стыда и угрызений совести (правда, признаться, ему и в голову неприходило, что, во имя Господа, он ответил, спроси его мать, благочестиваябаптистка, что на него нашло), и все же на всю жизнь запомнил ощущение безрассудногоудовольствия от стояния на коленях со спущенными штанишками, в бесплоднойпопытке надуть на зубную щетку мистера Рейплоу, или неистовое возбуждение,охватившее его в тот момент, когда блюдо разбилось. Будь Оуэн старше, навернякакончил бы прямо в шорты. Непорочность состояла в бессмысленности поступка,радость — в звоне осколков, прелесть — в возможности упиваться раскаянием засодеянное и страхом разоблачения. Мистер Рейплоу сказал, что это подарок, ноотец Оуэна, придя домой с работы, объяснил, что сын не так понял, и речь шла обударе. Что кровяной сосуд в мозгу миссис Рейплоу лопнул, поэтому и случилсяудар.

И вот теперь, похоже, все повторялось.

Может, на этот раз я все-таки кончу, подумал он. Этонаверняка классом куда повыше, чем всего-то помочиться на щетку мистераРейплоу. Забава хоть куда. И повернув собственную кепку козырьком назад,мысленно добавил:

Хотя принцип, в сущности, тот же.

— Оуэн! — Это Курц. — Ты тут, сынок? Если немедленно неответишь мне, я подумаю, что ты либо не можешь, либо не…

— Босс, я здесь. — Голос ровный. Но перед глазами стоитвспотевший мальчишка с поднятым над головой большим фарфоровым блюдом. —Мальчики, вы готовы хорошенько отодрать маленькую инопланетную жопу?

Одобрительный рев, в котором едва можно различить «еще бы» и«мы им покажем».

— Что хотите сначала, мальчики?

«Скуэйд Энтим» и «Стоунзы» хреновы, и немедленно!

— Если кто-то хочет выйти из дела, скажите.

Радио молчало. А в это время на другой частоте, куда Оуэнбольше не подумает забрести, серые человечки молят десятками знакомых голосов.Ниже и чуть справа висит маленькая «кайова-ОН-58». Оуэну не нужен бинокль,чтобы разглядеть Курца, кепка которого тоже повернута козырьком назад. Курцнаблюдает за ним. На коленях газета, почему-то свернутая треугольником. Шестьлет подряд Оуэн Андерхилл не нуждался еще в одном шансе, и это хорошо, потомучто Курц их не раздавал. В душе, наверное, Оуэн всегда понимал это. Позже он обэтом подумает. Если придется, конечно. В голове мелькает последняя связнаямысль: «Рак — это ты, Курц, ты…» — и умирает от ужаса. На ее месте — полная иабсолютная темнота.

— «Блю-группа», это Блю-Бой-Лидер. Слушайте меня. Открываемогонь с двухсот ярдов. Постарайтесь не попадать в Блю-Бой, но этих мудозвоновнужно вымести начисто. Конк, ставь «Энтим».

Джин Конклин щелкнул переключателем и вставил компакт-диск вплейер, стоящий на полу Блю-Бой-два. Оуэн, выбравшись из водоворотавоспоминаний, подался вперед и увеличил звук.

Голос Мика Джаггера ворвался в наушники. Оуэн поднял руку,увидел, как Курц отдает ему салют — то ли в насмешку, то ли всерьез, Оуэн незнал и не хотел знать, — и резко бросил руку вниз. И пока Джаггервыпевал-проговаривал слова «Энтим», гимна, под звуки которого они всегда шли вад, вертолеты снизились, застыли на миг и ринулись к цели.

8

Серые человечки — те, что еще остались в живых — жались втени корабля, лежавшего в конце просеки, по обеим сторонам которой валялисьдеревья, погубленные его крушением. Человечки не пытались ни бежать, нискрываться, наоборот, многие выступили вперед, смешно переваливаясь на босыхступнях без пальцев, наверное, мерзнувших в снежной слякоти, кое-где усеяннойкрасновато-золотым мхом. Серые лица подняты к надвигающимся вертолетам,длиннопалые руки воздеты к небу: должно быть, показывают, что руки у них пусты.Огромные черные глаза поблескивают в сереньком свете.

Вертолеты не снизили скорости, хотя в ушах командпо-прежнему звучала последняя передача: «Пожалуйста, пощадите нас, мыбеспомощны, мы умираем…» Но бессмысленные мольбы словно стилетом разрезал голосМика Джаггера: «Позвольте объясниться: я человек богатый, со вкусом и бывалый,укравший много душ и идеалов…»

Вертолеты наступали боевым строем, как оркестр, марширующийпо футбольному полю перед матчем «Розовая Чаша»[40]. Раздались первыепулеметные очереди. Пули тонули в снегу, сбивали мертвые ветви с мертвыхдеревьев, высекали бледные искры из борта инопланетного корабля.

Впивались в съежившихся серых человечков, по-прежнемустоявших с поднятыми руками, и раздирали их в клочья. Руки отрывались отподобия тел, из ран сочилась розовая слизь. Головы взрывались, как тыквы,выбрасывая красноватые фонтаны на корабль и еще живых инопланетян, не кровь, аспоры проклятого грибка, которыми были забиты эти самые головы, как пластиковыекорзинки — мусором. Некоторые, разорванные пополам, так и падали с поднятымируками. Серые тела тут же белели и, казалось, вскипали.