Интервью с вампиром - Энн Райс

«Я скучала по цветам, – задумчиво повторяла она, –больше всего я скучала по цветам».

Но одних живых цветов ей тоже было мало, и мы покупали вхудожественных салонах и галереях картины – великолепные полотна, –подобных я не встречал в Новом Орлеане. Классические натюрморты реалистов, накоторых цветы совсем как живые: кажется, тронь – и лепестки опадут натрехмерную скатерть; и работы новомодных художников, разрушавшиепредставления о линиях и формах. Их яркие, насыщенные краски будиливоспоминания о прошлых видениях, и мне чудилось, будто цветы распускаются прямоу меня на глазах. Париж неудержимо вторгался в наши комнаты. Я не хотелперечить Клодии и отказался от мечты найти простое и романтическое пристанище.Скоро я стал чувствовать себя в номере как дома: воздух был полон чудесногозапаха цветов, как в нашем саду на Рю-Рояль. По вечерам мы зажигали огни, моресвета заливало комнаты, все оживало, исчезали даже тени на лепнине высокихпотолков; свет отражался от позолоченных витых канделябров, и радужно сиялиогромные хрустальные люстры. В этом блистательном мире не было ни темноты, нивампиров.

Да, я всегда помнил, кто мы и зачем мы здесь, но как сладкобыло забыться хотя бы на час; представить себе, что мы просто отец и дочь; вотмы садимся в кабриолет и едем прочь от шума и огней без особой цели, а толькочтобы погулять, прокатиться по берегу Сены, по мосту въехать в Латинскийквартал и бродить по темным узким улочкам в поисках не жертв, но истории, апотом вернуться к себе, к уютному тиканью часов, к колоде карт на игорномстолике… Сборники стихов, театральная программка, тихий гул огромной гостиницы,далекое пение скрипки, женская болтовня и потрескивание волос под гребешком – ичудак с последнего этажа каждую ночь повторяет: «Я понимаю, только теперь японимаю, только теперь…»

«Этого ты хотел?» – спросила однажды Клодия, наверное,только для того, чтобы показать, что она про меня не забыла. Она могла часамине разговаривать со мной и ни словом не обмолвиться о вампирах. Но ячувствовал: что-то не так. В ее молчании не было прежней задумчивойбезмятежности: она казалась грустной и неудовлетворенной. Часто мне удавалось уловитьраздражение в ее взгляде, хотя оно бесследно исчезало, стоило мне обратиться кней или поднять глаза, отвечая на вопрос.

«Ты знаешь, чего я хочу. – Я все еще пытался создатьвидимость собственной воли. – Мансарду где-нибудь возле Сорбонны, неслишком близко и не слишком далеко от шума, от улицы Сен-Мишель. Но я устроилбы там все так же, как здесь, по-твоему».

Ее лицо смягчилось, но она по-прежнему упрямо смотрела мимоменя, словно хотела сказать: «Ты не вылечишь меня. Не приближайся и неспрашивай, чем я недовольна».

Моя память, слишком острая, слишком четкая; время не можетвытравить ее, не может сгладить. Страшные картины из прошлого всегда со мной,рядом с сердцем, как портрет в медальоне. Чудовищные живые картины; ни кистьхудожника, ни фотография не смогли бы запечатлеть их так ясно. И я снова увиделЛестата за клавишами в ту ночь, перед его смертью, и Клодию рядом с ним;вспомнил его злую насмешку и как на мгновение исказилось его лицо. Если бЛестат был внимательнее тогда, может быть, он бы остался жив.

Если он умер, конечно.

Даже безразличный наблюдатель заметил бы, что с Клодиейтворится неладное, точно грозовая туча собирается у нее на душе. В ней вдругвспыхнула страсть к кольцам, браслетам и прочим недетским игрушкам. И ееэлегантная походка принадлежала не маленькой девочке, но женщине. Часто онапрежде меня заходила в модные лавки и требовательно указывала пальчиком на духиили перчатки и всегда расплачивалась за покупки сама. Я чувствовал себя в такихслучаях крайне неудобно, но не отставал от нее, боясь не того, что с ней можетчто-то приключиться в огромном городе, но ее самой. Раньше она всегда игралаперед своими жертвами роль потерявшегося ребенка или сиротки. Теперь онапреобразилась. В Клодии появилось нечто глубоко порочное, и это шокировалоочарованных ею прохожих. Но я, как правило, не присутствовал при подобныхсценах. Она оставляла меня наедине с резными барельефами Нотр-Дам или просто вэкипаже на окраине парка.

Однажды ночью я проснулся на своей роскошной постели, оттогочто книга попала мне под бок, и обнаружил, что Клодии нигде нет. Я не решилсярасспрашивать прислугу: мы никогда не разговаривали с горничными и швейцарами,никто не знал наших имен. Я обшарил коридоры гостиницы, окрестные переулки,даже зашел в бальный зал неподалеку, поддавшись необъяснимому ужасу при мысли,что она может быть там одна. Я уже отчаялся, но вдруг увидел ее у входа вотель. Она вошла, и в лучах ярких ламп капли дождя заискрились в золотыхлоконах, выбившихся из-под шляпки. Она походила на ребенка, спешащего домойпосле озорной проделки, взрослые вокруг умиленно улыбались. Она прошла мимо,поднялась по широкой лестнице, как будто не заметила меня.

Я вошел в номер, затворил дверь. Клодия развязывала передзеркалом ленты шляпки. Она тряхнула головой, шляпка упала ей на плечи, волосырассыпались в золотистом блеске дождинок. Я вздохнул с облегчением: ее детскоеплатье, ленточки – все это было так мирно, так уютно, и в руках она держалапрелестную фарфоровую куклу. Она молча поправила на кукле платье. Ручки и ножкипод платьем крепились, должно быть, проволочными крючками; они покачивались извенели, как серебряный колокольчик.

«Это – взрослая кукла, – сказала Клодия, взглянув наменя. – Ты видишь? Взрослая кукла».

Она поставила игрушку на тумбочку перед зеркалом.

«Вижу», – прошептал я.

«Ее сделала для меня одна женщина, – продолжалаКлодия. – Вообще-то, она мастерит кукол-девочек, но они все на одно лицо.У нее целая лавка таких. А я попросила ее сделать для меня взрослую куклу».

Ее слова звучали загадочно и вызывающе. Она села в кресло и,чуть морща лоб под мокрыми прядями волос, внимательно разглядывала своеприобретение.

«Ты знаешь, почему она согласилась выполнить мою просьбу?» –спросила она, и мне вдруг захотелось, чтобы в комнате было не так светло, чтобыя мог забиться в какой-нибудь угол, укрыться от ее пристального взгляда. Но ясидел на огромной кровати, точно на ярко освещенной сцене, а она была передомной и повсюду, она отражалась в бесчисленных зеркалах, меня обступал хороводголубых платьев с буфами.

«Потому что ты – очаровательное дитя, и ей захотелосьпорадовать тебя», – ответил я слабым и чужим голосом.

Она беззвучно рассмеялась.

«Очаровательное дитя, – повторила она, насмешливовзглянув на меня. – Ты все еще считаешь меня ребенком? – Ее лицовдруг потемнело, она взяла игрушку в руки, наклонила фарфоровую головку кгруди. – Да, я похожа на ее кукол. Я и есть кукла. Стоит посмотреть, какона работает, возится со своими куклами, рисует им одинаковые глаза, губы…» Онакоснулась собственных губ.