Черная сирень - Елизарова Полина

Еда в доме потеряла вкус.

Слова – почти всякий смысл.

Варвара Сергеевна ловила себя на мысли о том, что общее количество слов, произнесенных в этом доме за последние годы, можно было бы разделить на десять, а тех, что остались, с лихвой хватило бы, чтобы им с дочерью понимать друг друга в быту.

Самоварова теперь часто ощущала нашатырный запах, исходивший от кошачьего туалета.

Он начал преследовать и раздражать.

Что делать? Снова сменить наполнитель?

Она перетрясла и перестирала всю свою одежду, купила лавандовые саше и разложила по шкафам.

В те дни, когда она была вынуждена сидеть дома, Варвара Сергеевна взяла в привычку слоняться по квартире и с содроганием обнаруживать все новые подтверждения внезапному открытию: место, где она прожила большую часть жизни, было запущенным, холодным и грязным.

Весь коридор и обе комнаты были завалены коробками с хламом, копившимся десятилетиями, потолок издевательски демонстрировал лужи разводов, а пол местами проваливался под ногами.

Она предложила было дочери сделать генеральную уборку, но Анька, уткнувшись носом в путеводитель на французском, только отмахнулась, сославшись на загруженность и постоянную усталость.

Дочь все чаще выглядела совершенно жалкой.

В категоричных интонациях ее голоса дребезжало одиночество.

Одним субботним вечером Варвара Сергеевна решила с чего-то начать и схватилась за первые попавшиеся коробки.

Наткнулась на старые фотографии и с большим удовольствием принялась их разбирать.

Анька, «законно» (суббота же) махнув за ужином три рюмки клюквенной настойки, подключилась к процессу и с интересом разглядывала снимки, на которых мать была запечатлена задолго до ее появления на свет.

– Смешная ты здесь, юбка какая короткая, прямо стыдоба! – смеялась Анька.

– Носили так, причем все! У нас преподавательница была молоденькая, историю КПСС читала, тоже в такой приходила на лекции. Все парни, кстати, посещали. Спорили, кому на первых партах сидеть.

Анька оживилась:

– Крутая была тетка! А фотка ее есть?

– М-м-м… Боюсь, что нет.

– А тети Лары Калининой?

Варвара Сергеевна промолчала.

Взяла в руки первую попавшуюся карточку с давно потерянными по жизни институтскими приятелями и напряглась: «А развелась ли Гольштейн с Макаровым? Что-то такое ведь кто-то о них говорил…»

Но Анька после выпитого хотела общения и продолжала напирать:

– Ну найди тетю Лару! Интересно!

– Ее здесь нет.

– А почему? Это же твоя единственная подруга.

– Мы познакомились позже.

– Позже – это когда?

– Позже.

Анька упорствовала:

– После плена?

– В общем, да.

– Так бы сразу и сказала! Тайны эти твои… Я задаю тебе обычный вопрос, а ты делаешь такое лицо, что я почему-то чувствую себя последней идиоткой. Впрочем, мне не привыкать…

Все.

Настроение в доме было испорчено.

Самоварова, продолжая уже совершенно без эмоций перебирать цветастый глянцевый ворох из давно забытых лиц, мест и ощущений, обреченно понимала, что именно она, мать, в их отношениях все всегда делала не так.

Вот только как это – «не так»?

Слишком большой получался клубок, запутался – не распутать.

Оставив после себя облако алкогольных паров и обиды, Анька ушла к себе.

Варвара Сергеевна слышала, как она позвонила какой-то из своих многочисленных приятельниц и принялась горячо обсуждать режиссерские ляпы модного западного сериала.

Анька…

Чужая в общем-то женщина, которая изредка говорит ей ласково: «Мама».

Через пару часов, систематизировав фотокарточки по годам и событиям и разложив их аккуратными стопками обратно в коробки, Самоварова послонялась по квартире и поняла, что в этом доме ее единственная дочь не найдет ровным счетом ничего, кроме своей скорой старости.

* * *

Под утро приснился Валерий Павлович.

Как кадры из разных фильмов, наслоившиеся друг на друга на одном большом экране, во сне смешались несвязанные события и люди.

Галина, жена убитого кубинца, простоволосая, все в том же цветастом сарафане, как тень плелась за ней по коридору отделения и выспрашивала разрешение на свидание с каким-то задержанным. Самоварова делала вид, будто не замечает ее, к тому же Галина серьезно мешала: напрочь забыв, в какой конкретно кабинет и к кому ей необходимо попасть по срочному, но совершенно неважному в сюжете сна делу, охваченная нешуточной паникой, она обходила все этажи трехэтажного здания, безрезультатно разглядывая одинаковые коричневые двери, с которых чей-то злой умысел поснимал различительные таблички.