Команда скелетов - Стивен Кинг

– Но что-то же он там делает? – спросил кто-то из приятелейСета.

– Недоумок хренов! – ответил Сет. – Можешь спросить у моейматери, она тебе скажет. Он...

«Я не хочу убивать его. Я хочу его ВЫЧЕРКНУТЬ».

– ...никогда не сделал ничего толкового, кроме...

Слова МОЙ СЫН СЕТ РОБЕРТ ХАГСТРОМ исчезли с экрана.

И вместе с ними исчез доносившийся с улицы голос Сета.

Ни звука не доносилось теперь оттуда, кроме шума холодногоноябрьского ветра, продолжавшего мрачно рекламировать приближение зимы.

Ричард выключил текст-процессор и вышел на улицу. У въездана участок было пусто. Лидер-гитарист группы Норм (фамилию Ричард не помнил)разъезжал в старом зловещего вида фургоне, в котором во время своих редкихвыступлений группа перевозила аппаратуру. Теперь фургон исчез. Сейчас он могбыть в каком угодно месте, мог ползти где-нибудь по шоссе или стоять на стоянкеу какой-нибудь грязной забегаловки, где продают гамбургеры, и Норм мог быть гдеугодно, и басист Дэви с пугающими пустыми глазами и болтающейся в мочке ухабулавкой, и ударник с выбитыми передними зубами... Они могли быть где угодно,но только не здесь, потому что здесь нет Сета и никогда не было.

Сет ВЫЧЕРКНУТ.

– У меня нет сына, – пробормотал Ричард. Сколько раз онвидел эту мелодраматическую фразу в плохих романах? Сто? Двести? Она никогда неказалась ему правдивой. Но сейчас он сказал чистую правду.

Ветер дунул с новой силой, и Ричарда неожиданно скрутил,согнул вдвое, лишил дыхания резкий приступ колик.

Когда его отпустило, он двинулся к дому.

Прежде всего он заметил6 что в холле не валяются затасканныекроссовки – их было у Сета четыре пары, и он ни в какую не соглашался выброситьхотя бы одну. Ричард прошел к лестнице и провел рукой по

Перилам. В возрасте десяти лет Сет вырезал на перилах своиинициалы. В десять лет уже положено понимать, что можно делать и чего нельзя,но Лина, несмотря на это, не разрешила Ричард его наказывать. Эти перила Ричардделал сам почти целое лето. Он спиливал, шкурил, полировал изуродованное местозаново, но призраки букв все равно оставались.

Теперь же они исчезли.

Наверх. Комната Сета. Все чисто, аккуратно и необжито, сухои обезличено. Вполне можно повесить на дверной ручке табличку «Комната длягостей».

Вниз. Здесь Ричард задержался дольше. Змеиное сплетениепроводов исчезло, усилители и микрофоны исчезли, ворох деталей от магнитофона,который Сет постоянно собирался «наладить» (ни усидчивостью, ни умением,присущими Джону, он не обладал), тоже исчез. Вместо этого в комнате заметноощущалось глубокое (и не особенно приятное) влияние личности Лины: тяжелаявычурная мебель, плюшевые гобелены на стенах (на одном была сцена «Тайнойвечери», где Христос больше походил на Уэйна Ньютона; на другом – олень на фонеаляскинского пейзажа) и вызывающе яркий, как артериальная кровь, ковер на полу.Следов того, что когда-то в этой комнате обитал подросток по имени Сет Хагстром,не осталось никаких. Ни в этой комнате, ни в какой другой.

Ричард все еще стоял у лестницы и оглядывался вокруг, когдадо него донесся шум подъезжающей машины.

«Лина, – подумал он, испытав лихорадочный приступ чувствавины. – Лина вернулась с игры... Что она скажет, когда увидит, что Сет исчез?Что?..»

«Убийца! – представился ему ее крик. – Ты убил моегомальчика!»

Но ведь он не убивал...

– Я его ВЫЧЕРКНУЛ, – пробормотал он и направился на кухнювстречать жену.

Лина стала толще.

Играть в бинго уезжала женщина, весившая около ставосьмидесяти фунтов. Вернулась же бабища весом по крайней мере в триста, аможет, и больше. Чтобы пройти в дверь, ей пришлось даже чуть повернуться. Подсинтетическими брюками цвета перезревших оливок колыхались складками слоновьибедра. Кожа ее, лишь болезненно желтая три часа назад, приобрела теперьсовершенно нездоровый бледный оттенок. Даже не будучи врачом, Ричард понимал, чтоэто свидетельствует о серьезном расстройстве печени и грядущих сердечныхприступах. Глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, глядели на него ровно ипрезрительно.

В одной пухлой и дряблой руке она держала полиэтиленовыйпакет с огромной индейкой, которая скользила и переворачивалась там, словнообезображенное тело самоубийцы.

– На что ты так уставился, Ричард? – спросила она.

«На тебя, Лина. Я уставился на тебя. Потому что ты стала воттакой в этом мире, где мы не завели детей. Такой ты стала в мире, где тебенекого любить, какой бы отравленной ни была твоя любовь. Вот как Лина выглядитв мире, где в нее вошло все и не вышло ничего. На тебя, Лина, я уставился, натебя».

– Эта птица, Лина... – выдавил он наконец. – В жизни я невидел такой огромной индейки.

– Ну и что ты стоишь, смотришь на нее, как идиот? Лучше быпомог!

Он взял у Лины индейку и положил ее на кухонный стол, ощущаяисходящие от нее волны безрадостного холода. Замороженная птица перекатилась набок с таким звуком, словно в пакете лежал кусок дерева.

– Не сюда! – прикрикнула Лина раздраженно и указала на дверькладовой. – Сюда она не влезет. Засунь ее в морозильник!

– Извини, – пробормотал Ричард. Раньше у них не былоотдельного морозильника. В том мире, в котором они жили с Сетом.

Он взял пакет и отнес в кладовую, где в холодном белом светефлюоресцентной лампы стоял похожий на белый гроб стоял морозильник «Амина».Положив индейку внутрь рядом с замороженными тушками других птиц и зверей, онвернулся на кухню. Лина достала из буфета банку шоколадных конфет с начинкой ипринялась методично уничтожать их одну за другой.

– Сегодня была игра в честь Дня Благодарения, – сказала она.– Мы устроили ее на семь дней раньше, потому что на следующей неделе отцуФиллипсу нужно ложиться в больницу вырезать желчный пузырь. Я выиграла главныйприз.

Она улыбнулась, показав зубы, перепачканные шоколадом иореховым маслом.

– Лина, ты когда-нибудь жалеешь, что у нас нет детей? –спросил Ричард.

Она посмотрела на него так, словно он сошел с ума.

– На кой черт мне такая обуза? – ответила она вопросом навопрос и поставила оставшиеся полбанки конфет обратно в буфет. – Я ложусьспать. Ты идешь или опять будешь сидеть над пишущей машинкой?

– Пожалуй, еще посижу, – сказал он на удивление спокойнымголосом. – Я недолго.