Черника в масле - Никита Максимов

Последние слова Андрея перекрыл громкий хохот. Сидевший у стола толстяк не просто смеялся – ржал в голос так, что под расстёгнутым разгрузочным жилетом колыхалось пузо, и из глаз лились слёзы. Военный вздрогнул, бросил на него косой взгляд через плечо, а потом снова повернулся к Смирнову. Несмотря на то, что в комнате – большой горнице деревенской избы – уже порядком потемнело из-за сгустившихся за грязными окнами сумерек, было ясно видно, что лицо его идёт вперемешку багровыми и бледными пятнами, а нервно сцепленные на груди руки с трудом удерживаются от того, чтобы не влепить хорошо поставленный, возможно калечащий удар.

– Ай, молодца! Ай, порадовал! – еле-еле смог выговорить сквозь смех толстяк. – Что за день такой удачный выдался! И слухи подтвердились, и нарушители твои нашлись. Так ведь мало этого, слышь, подполковник? Ещё и этого проходимца раздобыли! И ведь не обычный какой мужичонка, который двух слов связать не может, если одно из них не матерное. Ведь как сказал! Припечатал! Даже я так складно не умею. Ух, порадовал! Спасибо, родной. Даже извиниться перед тобой хочется за то, что Паша тебя так отмордовал. Знали бы, что ты такую речь задвинешь, ха-ха-ха! Сам виноват, что молчал-то, как баран? Надо было сразу там, у больницы, выступать начинать. Ой, не могу, щас сдохну!

Толстяк веселился совершенно искренне, военный же напротив – всё мрачнел и мрачнел. Наконец отсмеявшись, человек у стола махнул рукой.

– Ладно, спасибо, поугорали и довольно. Даже жалко, что ты нам всё наврал здесь. Наврал, наврал, не отнекивайся! И ты подполковник, обиженные глаза не делай. Развели тебя, как лоха. Я ж правильно сказал в начале – не научимся, так поржём. Спасибо за веселье, но я ни в жизнь не поверю, что этот вот краснобай – обычный таёжный поселянин, живущий в какой-то глухомани с мифической тёткой. Я тебя умоляю…

Всё ещё улыбаясь, он махнул на Смирнова рукой, но в его глазах уже начала поблёскивать знакомая холодная металлическая искра.

– Жаль, мужик. Я б тебя с собой забрал, держал бы специально, чтоб ты вояк травил. Слушай, может, всё-таки сам всё расскажешь, а? Ради человеколюбия? Чтобы баланс не пострадал? А-а, кого я обманываю! Ладно.

Он ещё с минуту рассматривал Смирнова, уже без всякой улыбки. Наконец кивнул в сторону своего подручного:

– Паша, тащи аккумулятор и пару «крокодильчиков». Поговорим предметно, а то день уже почти закончился.

– Ещё чего-нибудь захватить? – спросил тот прокуренным басом, поворачиваясь к двери.

– Да чёрт его знает. Пачкаться неохота. Ладно, кусачки возьми ещё. На всякий случай.

Паша сделал шаг к двери. Та неожиданно дрогнула ему навстречу, послав внутрь эхо отдалённого грохота. Одновременно с дверью охнули все уцелевшие стёкла в окнах, из одной рамы вылетел порядочный кусок, плашмя грохнулся об пол и разлетелся мелкими осколками.

– Что за… – все в комнате вздрогнули и встрепенулись. Паша замер на полушаге, вскинул руку к уху, из которого выходила спираль провода, другой рукой не глядя щёлкнул переключателем коммуникатора. Оконные стёкла зазвенели, задребезжали, транслируя в комнату частый глухой стук, доносящийся откуда-то.

– Атака! Атака! – Пашин бас почему-то сделался на октаву выше. – Наш броневик на въезде только что протаранила машина с взрывчаткой! Обстрел со стороны леса!

– … твою мать! – Толстяка подбросило с места, как на пружинах. – На базу сообщить немедленно! Пусть все вертушки поблизости идут сюда! Чёрт бы тебя побрал, подполковник, втравил ты нас в говно!

– Я?

– Ты, кто ж ещё? Пока ты не припёрся, у нас такого бардака не было! Так, ладно! Остаёшься здесь, сторожишь этого перца…

– Нет. Мои люди там…

– Ни хрена с ними не случится! Они в больнице, убогих сторожат, как ты велел. Я иду разбираться на месте, а ты останешься здесь, понял? Заткнись и не спорь! Этот мужик – самая важная добыча за сегодня, я это чую. Если его правильно расколоть, выясниться, что он всё знает: кто, где, что и когда. Ясно?

Военный колебался пару секунд, потом кивнул.

– Сколько человек тебе нужно в помощь?

– Да я и один…

– В жопу ты пойдёшь один! Ты и ты! – толстяк ткнул пальцем в двух своих бойцов. – Останетесь здесь, присмотрите за подполковником и этим… говоруном. Остальные – за мной. Паша, ты ведёшь.

Детина взял автомат наизготовку, левой рукой распахнул дверь в сени, выглянул из-за косяка, потом шагнул наружу из комнаты, делая поднятой левой ладонью знак следовать за ним. Цепочкой быстро потянулись остальные, толстяк шёл в середине. Через дверной проём было видно, как распахнулась входная дверь, и в сени хлынул рассеянно-жемчужный свет поздних серых сумерек. Поток света несколько раз перечеркнули тёмные силуэты и дверь закрылась. Оставшиеся два наёмника «Транснефти», не дожидаясь команды, разошлись к двум смежным стенам, заняли там позиции у окон. Подполковник Михайлов проследил за ними взглядом, сам прикрыл дверь в сени и встал на полпути между ней и пристёгнутым к стулу Смирновым. Подтянул на голову гарнитуру:

– Сержант, доложите обстановку.

Стоял, склонив голову и вслушиваясь в то, что говорили ему в наушник, закрывавший левое ухо. Андрей следил за всеми троими и мучительно соображал, что бы такого предпринять. Может, не стоило доводить военного до белого каления?

В дверь постучали. Четыре головы повернулись в её сторону.

– Кто?

В ответ ни звука. Подполковник медленно опустил, увёл за спину висящий на трёхточечном ремне автомат, откинул клапан на кобуре. Переглянулся с наёмниками. Те уже держали дверь на прицеле. Михайлов сделал им предостерегающий жест, вытянул из кобуры и поднял на уровень плеча пистолет.

«Действительно профессионал. Понимает, что в ограниченном пространстве от короткого ствола больше толку».

Снова короткий, в два удара, стук.

Михайлов, уже ничего не спрашивая, попытался проскользнуть наискосок перед дверным проёмом, чтобы занять позицию за косяком. Мягким шагом, на полусогнутых, напружиненных ногах. Один шаг, второй…

Старая половица вызывающе заскрипела под ногой подполковника, когда он оказался прямо напротив двери. Та в ответ словно взорвалась ему в лицо. Дверной полотно выдралось со старых петель и влетело в комнату, увлекая за собой обломки брусков косяка, декоративных планок и целое облако пыли, щепок и трухи. Дверь с размаху треснула Михайлова по лбу, который он не успел закрыть руками, сбила его с ног, накрыла и придавила собой. Тут же в дверном проёме в облаке пыли случилось какое-то короткое движение, и в комнате возник небольшой продолговатый цилиндр. Ударившись о грохнувшуюся на военного дверь, он подпрыгнул и, кувыркаясь в воздухе, полетел по дуге в середину комнаты. Смирнов в долю секунды сообразил, что сейчас произойдёт и попытался повернуть голову в сторону, поплотнее закрыв глаза. Жаль, что уши не зажмуришь и не отвернёшь. В комнате грохнуло так, что пропали все звуки, кроме болезненного противного писка. Даже сквозь закрытые веки глаза ощутили вспышку неистового белого цвета. Тело окатила лёгкая ударная волна, а потом, сразу за ней – ещё несколько волн поменьше, как будто в комнате происходило какое-то быстрое движение, разобрать характер которого было невозможно из-за временного выхода из строя основных органов чувств. Правда, вспомогательные тактильные сигналы сообщили через босые ступни, что на пол упало сначала несколько мелких предметов, а потом два очень больших и тяжёлых. После чего по полу пробарабанили несколько разнообразных толчков – лёгкие, совсем немного средних и весомые. Последние докатились до Смирнова, кто-то схватил и потряс его за плечо. Он поднял голову, открыл глаза. Прямо на него смотрело лицо Серёги Новикова с встревоженными глазами и беззвучно двигающимся ртом. Он явно что-то спрашивал, только уши Андрея пока ещё не пришли в рабочее состояние. Он отмахнулся левой рукой от Сергея, схватился за нос, зажал ноздри и с усилием подул в него. В ушах с мерзким писком что-то хрустнуло и как сквозь воду стали пробиваться звуки из внешнего мира.