Мизерере - Жан-Кристоф Гранже

— Вы хорошо ладили с Вильгельмом Гетцем?

— Отлично, — ответил Седоватый. — Я тоже пианист. Мы вместе играли.

— И я, — добавил Санто. — Произведения для двух роялей.

— Да. Франк. Дебюсси. Рахманинов…

Касдан понял, что братья так и будут отвечать по очереди на одни и те же вопросы, словно Труляля и Траляля. Он достал блокнот и очки:

— Мне бы хотелось узнать ваши собственные ощущения. Что вы подумали, когда услышали об убийстве Гетца?

— Я решил, что это ошибка, — сказал коротышка. — Что его с кем-то перепутали.

— Или, — добавил тот, что повыше, — нелепая случайность.

— Случайность?

— Гетца убил сумасшедший, безо всякой причины.

— По-вашему, ему не в чем было себя упрекнуть? Никто не мог держать на него зла?

Седой медленно произнес:

— Гетц был пожилым человеком, чьи последние годы счастливо протекали под сенью Божьей. Скромный, улыбчивый, добрый. После тех зверств, которые он вынес в Чили, он заслужил немного покоя.

— Вы знали, что он гомосексуалист?

— Да, с самого начала.

Похоже, только в церкви Иоанна Крестителя никто не догадывался об ориентации органиста.

— Откуда?

— По наитию. В его мире не было места женщинам.

— Его словно окружала невидимая стена, — подтвердил Санто. — Стена, которая удерживала женщин на расстоянии и как бы защищала его. Его мир был исключительно мужским.

Касдан взглянул на Паолини-коротышку:

— По телефону вы упомянули, что Гетц боялся. Он с вами об этом говорил?

— Нет.

— Тогда с чего вы это взяли?

— Он выглядел нервным. Взбудораженным. Вот и все.

Санто поспешно добавил:

— Однажды он спросил у нас, не расспрашивал ли кто-нибудь о нем.

— Кто же?

— Он не уточнял.

— Выходит, он чувствовал, что за ним следят?

— Трудно сказать, — ответил Седоватый. — Он играл на органе, репетировал с хором. И уходил домой.

Армянин чувствовал, что от этой парочки толку не будет.

— О'кей. А какие отношения были у него с детьми?

— Прекрасные. Не к чему придраться. Он был очень терпелив.

— Замечательный педагог, — вставил Санто. — Он жил ради детей. И всегда строил планы…

Касдан сменил тему:

— Вообще-то я пришел, чтобы расспросить вас об исчезновении Уго Монетье.

— Вы считаете, что между этим исчезновением и убийством Вильгельма есть какая-то связь?

— А вы?

— Ни в коем случае, — возразил Седоватый. — Ни малейшей связи.

— Расскажите мне о том случае.

— Мы ничего не знаем. Уго просто исчез. Было расследование. Показывали его фотографии. Искали свидетелей. Но это ничего не дало.

— Вам случалось вспоминать об этом?

— Да, каждый день.

— Мы молимся за него, — добавил Санто.

От братцев Пинг-Понг у него уже трещала голова. Он подлил масла в огонь:

— Мне говорили, что в две тысячи четвертом исчез другой мальчик. И тоже из хора, которым руководил Гетц.

— Мы слышали об этом. От полицейских, которые допрашивали нас в связи с этим делом. Нам показалось, что подозревают Вильгельма. Но вы ведь знаете, сколько несовершеннолетних исчезает каждый год?

— Около шестисот. Это моя профессия.

— Тогда, возможно, это простое совпадение?

Касдан лишь понапрасну терял здесь время. Он подумал о Волокине, который сейчас допрашивает маленького правонарушителя, чтобы выяснить, не он ли верующий убийца, который увечит свои жертвы. Еще один ложный след.

— Я хотел у вас спросить… — заговорил Седоватый. — Насчет убийства Вильгельма. В этом деле не было новых трупов?

Касдан замялся. Отвечать было ни к чему. И все-таки он утвердительно кивнул. Тот продолжал:

— Тогда, возможно, это дело рук серийного убийцы?

— Серийного убийцы?

— Мы интересуемся убийцами-рецидивистами, — пояснил Санто. — Пытаемся проникнуть в их тайну.

«Однако», — подумал Касдан. И терпеливо заметил:

— Странное увлечение для священников.

— Напротив, эти люди дальше всего от Бога. Поэтому их следует спасать в первую очередь. Многих мы посетили в тюрьме…

— Мои поздравления. Но это не тот случай.

— Вы уверены? Между убийствами есть различия?

Армянин не ответил. Ни к чему делиться информацией с этими двумя священниками. И все же, повинуясь внутреннему чутью, он дал кое-какие пояснения. Рассказал о пробитых барабанных перепонках. О различиях между первым и вторым убийством. О «тунисской улыбке». Об отрезанном языке. А также о надписи из «Мизерере». Братья одинаково улыбнулись в ответ.

— У нас есть теория о серийных убийцах, — поделился Седоватый. — Хотите, расскажем?

— Валяйте.

— Вам знакомы «Вариации Диабелли»?

— Нет.

— Одно из лучших произведений Бетховена. Его шедевр. Некоторые даже называют его шедевром фортепианной музыки. Возможно, это преувеличение, но как бы то ни было, его можно рассматривать как квинтэссенцию произведений для фортепиано. Вначале звучит одна тема, почти неуловимая, которая набирает силу, раскрывается, бесконечно изменяется…

— Не вижу связи с убийствами.

Санто покачал головой:

— Мы знавали великого пианиста, который отказывался записывать вариации в студии. Он непременно хотел исполнять их на концерте, без перерыва. И произведение превращалось в настоящее путешествие. Постепенное движение чувства. Каждая вариация обогащала другие. Каждый отрывок хранил в себе усталость предыдущего фрагмента и обещание следующего. Возникала сеть шахматных партий, перекличек, в некоем тайном порядке…

— Я по-прежнему не вижу связи.

Седоватый улыбнулся:

— Серию убийств можно рассматривать как вариации на тему. В каком-то смысле убийца пишет партитуру. А возможно, партитура пишет его. Как бы то ни было, его развитие неизбежно. Каждое убийство — это вариация предыдущего. Каждое убийство сообщает о следующем. За этим хитросплетением надо отыскать начальную тему, источник…

Касдан облокотился о стол и иронически заметил:

— И как, по-вашему, мне следует искать эту тему?

— Наблюдать общие мотивы. Но также и нюансы, отличия в каждом преступлении. Таким образом, тема неизбежно проявится.