Рэкетир - Джон Гришэм

Если все пойдет по плану — а у меня маловато причин верить, что план осуществится, — это будет последнее посещение отца. Возможно, я не увижу его много лет, если вообще увижу, но об этом я молчу. Я беру пакет печенья от тети Расин и пробую одно. Мы обсуждаем моего брата Маркуса с его никудышными детьми и сестру Руби с ее замечательным потомством.

В Уинчестере совершается в среднем одно убийство в год. Норма была выполнена неделю назад, когда рано вернувшийся с работы муж увидел перед домом неизвестный пикап и застукал жену с одним из знакомых — оба воодушевленно нарушали свои брачные клятвы. Муж схватил карабин, любовник, почуяв запах пороха, попытался в голом виде выскочить в закрытое окно спальни. Побег вышел неудачным в отличие от выстрела.

Генри находит, что муж может выпутаться, и с наслаждением рассказывает подробности. Похоже, город раскололся на две половины: одни считают мужа виновным, другие — что его действия оправданы обстоятельствами жизни. Мне кажется, я слышу беспрестанную болтовню в кофейнях Старого города, где когда-то бывал. Он долго распространяется — потому, наверное, что обсуждать семейные дела нам обоим не хочется.

Но деваться некуда. Он меняет тему:

— Похоже, эта белая девочка подумывает об аборте. Может, я и не стану прадедушкой.

— Делмон все равно не уймется, — говорю я. Мы оба ждем от этого парня самого худшего.

— Такого лучше бы стерилизовать. Все равно этот болван не станет пользоваться презервативами.

— А ты купи и дай ему, вдруг попользуется? Сам знаешь, у Маркуса даже на это нет денег.

— Я вижу этого паренька, только когда ему что-нибудь надо. Черт, пожалуй, я поддержу аборт. Девчонка, кажется, дрянь.

Когда заходит речь о деньгах, я не могу не думать о вознаграждении, обещанном по делу Фосетта. Сто пятьдесят тысяч долларов! В жизни не видывал такую кучу денег! Перед рождением Бо мы с Дионн обнаружили, что накопили шесть тысяч. Половину мы вложили в инвестиционный фонд, половину потратили на круиз. Но бережливость быстро сошла на нет, и таких денег у нас уже не набиралось. Незадолго до того, как меня отдали под суд, мы перезаложили дом, чтобы выжать из него хоть что-то. Деньги пошли на судебные сборы.

Я буду богат и в бегах. Я напоминаю себе о необходимости спокойствия, но какое спокойствие при таких обстоятельствах?

Генри нужно оперировать левую коленную чашечку, и мы уделяем время этой теме. Он всегда подшучивал над стариками, жалующимися на болячки, а теперь и сам такой. Спустя час ему становится скучно, и он готов уйти. Я провожаю его до двери, мы обмениваемся сухим рукопожатием. Он уходит, а я гадаю, увижу ли его когда-нибудь снова.

Воскресенье. От ФБР ни звука, все тихо. После завтрака я изучаю четыре газеты, но там почти ничего нового о Куинне Рукере и его аресте. Хотя нет, кое-что я все-таки нахожу: «Пост» сообщает, что федеральный прокурор Южного дистрикта Виргинии представит дело Большому жюри завтра, в понедельник. Если Большое жюри предъявит Рукеру обвинение, то теоретически, согласно соглашению, я должен выйти на свободу.

В тюрьме удивительно много организованной религии. Нам, людям с растревоженной психикой, нужны утешение, мир в душе, спокойствие, поддержка и руководство. Нас унизили, попрали, лишили достоинства, семьи и достояния, ничего не оставив. Нас низвергли в ад, и мы тянем шеи, высматривая путь наверх. Пятеро мусульман молятся по пять раз в день и держатся вместе. Есть самозваный буддистский монах с несколькими последователями. Не знаю ни об одном иудее или мормоне. Зато нас, христиан, полно, и тут возникают сложности. В воскресенье в восемь утра приходит служить мессу католический священник. Когда маленькую часовню покидают католики, там устраивается богослужение без конфессиональной привязки, для приверженцев главных церквей: методистов, баптистов, пресвитерианцев и всех остальных. Это мое время по воскресеньям. В десять утра собираются на свою шумную службу белые пятидесятники: у них гремит музыка, ее перекрывает проповедь, звучат самые разные языки. Этому действу положено заканчиваться в одиннадцать, но иногда, если молящиеся сильно заводятся, оно затягивается. Черные пятидесятники являются в часовню в одиннадцать утра, порой дожидаясь, пока белые уймутся. Слышал, что между этими двумя группами верующих разгораются перепалки, но до сих пор в часовне обходилось без драк. Дорвавшись до кафедры, черные пятидесятники не уходят несколько часов.

Но не надо считать Фростбург заповедником истовых почитателей Библии. Это все-таки тюрьма, и большинство моих товарищей по заключению в часовню ничем не заманишь.

Когда я покидаю свою бесконфессиональную службу, ко мне подходит один из СИСов со словами:

— Тебя вызывают в административный корпус.